(18+)
Жданов не улыбался.
Девушка, сидевшая напротив, хихикнула и прикрыла рот ладонью.
– Да я же пошутила, молодой человек! – проговорила она, заправляя за ухо рыжую прядь. – Ну чего вы такой серьёзный-то?
Жданов не слышал её шутки. Не слышал голосов других людей в вагоне: хмельного деда, его ворчливой жены, двух мальчиков-близнецов, ссорящихся из-за игры. Не слышал стука колёс летящего на север поезда. В ушах Жданова опять грохотало море, трещала галька и кричали чайки. Растерянно посмотрев по сторонам, Жданов встал, ухватился за поручень верхнего места, и мотнув головой, прогоняя видение, прошёл в конец вагона. Туалет, к счастью, был не занят. Жданов закрылся. Опершись ногой об унитаз, приподнялся, выставил лицо в открытое окно и закричал. Его голос смешался с длинным гудком поезда и мгновенно растворился в потоке ветра.
Жданов вышел на конечной станции и вдохнул запах родного вокзала: здесь всегда пахло отсыревшим деревом и резиновыми сапогами. Вспомнился всегда задумчивый и молчаливый отец. Когда Жданову было семь, они катались в Пленишник на рыбалку. Каждую субботу подъём в пять тридцать. Домашний хлеб, сало, огурцы и зеленый лук. Броды, куртка защитного цвета на пару размеров больше.
Зайдя за старую часовню, Жданов обнаружил, что магазин «Продукты» закрыли, окна заколотили неровными подгнившими досками. А вот дорогу к центральной улице отремонтировали, — не как обычно засыпали дыры камнями, а положили новый асфальт.
Домой Жданов добрался быстро. Он и раньше приезжал нечасто, а после смерти матери вовсе перестал. Сколько лет прошло? Пять уже? У матери, как всегда, был идеальный порядок, будто она всё ещё здесь и вот-вот выйдет из кухни. Только огромные колтуны пыли на полу да обездвиженные стрелки кухонных часов говорили, что в квартире никто не живёт. Жданов лёг на свою застеленную полосатым покрывалом кровать и провалился в такой нужный ему сон.
Следующие две недели каждый вечер Жданов пил водку в местном кафе, смотрел на заветренный шашлык в бумажной тарелке и не ел. Почти каждую ночь он проводил с новой подругой, которые сами вешались на него, словно кроме Жданова в этом городишке других мужиков не осталось.
– Ты только не женись сразу, Костя! – ухмылялся дядя Вася, сосед из квартиры напротив, бывший прапорщик. Он крутил седой ус и хитро улыбался: – А то пришьёт тебя баба к себе бытовыми нитками, хрен выпутаешься.
В среду у Жданова была Олеся. Да, кажется, её так звали. Болтливая. Ярко накрашенная. Наливала себе сама, а потом танцевала, танцевала под «Руки вверх». Крутила перед Ждановым хорошенькой задницей в обтягивающих голубых джинсах. Олеся говорила, что ходит на пилатес и румбу. Как же хорошо она чувствовала музыкальный ритм, а потом, ночью, она прекрасно чувствовала ритм тела Жданова, умело попадая в такт его дыхания.
Утром Жданов сказал: «Спасибо». И на всякий случай добавил: «Я позвоню». Но Олеся была умницей, Олеся всё понимала. Она чмокнула в ответ воздух и, отвернувшись к стенке, ласково пропела: «Я сама позвоню, котик».
На следующий вечер была Таня, которая оказалась одноклассницей Жданова.
– Кос-стя, – пьяно тянула она, чуть прищуривая правый глаз, – Я же знаю, что вы все считали меня п-повёрнутой на учёбе. И! Не-на-ви-де-ли. Не-не-не, не отрицай! Я всё знаю. Всё. Знал бы ты, Жданов…
И она начинала рассказывать про педантичных родителей, про дотошных учителей, про уроки до ночи и свои слёзы. Про детей, которых она не собирается рожать, чтоб не причинять им такую же боль. Жданов смотрел на Таню, и ему дико хотелось спать, так и в школе было, — вспоминал он. Но Таня уже тащила его в свою идеально убранную однокомнатную квартиру с тремя полосатыми кошками и маленькими кактусами на подоконниках. На неудобном диване Таня мстила всем одноклассникам в ту ночь. И ему, наверное, за то, что называл её «очкастой зубрилой». Потом она опять плакала и рассказывала про молодого учителя физики, который переспал со всеми девчонками в одиннадцатом классе, кроме неё. Но Жданов её уже не слушал. В его ушах шипело море, кричали чайки …и плакала Ася.
Катя – единственная, кто поставил Жданову диагноз:
– У тебя явные признаки глубокой депрессии, – говорила она, выпуская голубой дымок тонкими губами. Внимательно всматривалась в ухмыляющееся лицо Жданова. – Я курсы психологов заканчивала, я знаю.
Потом она сделала глоток красного вина и продолжила:
– От алкашки будет хуже. Завязывай.
– Хорошо, – Жданов подмигнул, опрокинул очередную рюмку и положил на её ладонь свою. – Завтра завяжу. А сейчас, потанцуем?
– Зачем это всё, Кость? Ты мне и так нравишься. Поехали уже.
Жданов проснулся от пульсирующей в висках боли. На лицо были натянуты красные ажурные стринги. Кати не было. Он, согнувшись в животе, дошёл до ванной, сунул голову под струю холодной воды и заорал. Море стихло.
На кухонном столе завибрировал телефон. Жданов сморщился и помотал головой. С работы он уволился, новым подругам номер не давал. Кто мог звонить? Телефон не прекращал дребезжать.
– Да! – рявкнул Жданов.
– Костян, брат, здорова! Это Марат. Я тебе задолбался звонить! Ты чё трубу не берешь? Говорят, приехал? Давай заходи, слышишь? Я там же живу.
– Маратик! – Жданов впервые за долгое время почувствовал тепло в груди
Это же лучший друг, братишка, с кем прошло всё раздолбайское детство. Тот самый красавчик, которого обожали все девчонки, тот самый, кто легко разматывал соперников на ринге в местном клубе, тот самый, кто поступил учиться в Морское училище, а потом в институт, а Костя пролетел, и пошёл в техникум на машиниста.
– Я думал, ты в Якутию навсегда свалил, мать говорила, что на работу тебя туда направили. Я тебе звонил, но абонент не абонент.
– Да, я жил там, но сюда пришлось вернуться. – Марат засмеялся. – Правда, Якутию с собой забрал. Давай приезжай сегодня. Посидим немного, с женой тебя познакомлю.
– Ого! – Внутри всё сжалось.
– Ну пока не официальной, но свадьба скоро. Ты сам как? Не женат?
Жданов прикусил губу, кашлянул и ответил:
– Ладно, брат, часикам к шести буду.
***
Марат выглядел каким-то невероятно счастливым, и от этого Жданова затошнило. Нет, он не завидовал. Просто в очередной раз чувство никчёмности и обиды подкатило к горлу. А может, это от бутылки пива, выпитой по дороге. Марат почти не изменился: такой же крепыш, с отвязной улыбкой и хитрым взглядом. Только вместо обычного “ёжика” был “мэн бан”, а вместо синих татуировок на предплечьях, которые набил ему Глебыч в пятнадцать лет были стильные черепа, волчьи морды и ещё что-то – Жданов не успел разглядеть: его в бок толкнула Катя. Одетая в маленькое чёрное платье, пахнущая шоколадом, вишней и коньяком, она держала его под руку и улыбалась. В тот вечер Катя удачно появилась в квартире матери, и Жданов притащил её с собой.
Марат обнял Жданова, поздоровался с Катей и как раньше съязвил что-то об удивительной и странной способности Жданова притягивать к себе красоток.
– И как они на тебя такого ведутся, а, Костян? – сказал, ухмыляясь, Марат. Обернулся и поцеловал невысокого роста, худенькую девушку в сером вязаном свитере и узких джинсах, которая вышла из кухни.
– А вот и моя Нюргуяна.
Коснувшись Жданова отстранённым взглядом и равнодушно кивнув Кате, Нюргуяна прижалась к Марату.
– Ого, какое имя необычное. – Катя поправила ремешок сумки на плече и тоже представилась.
– Да, это якутяночка моя, – подмигнул Марат Жданову. – Моя Ню, ну, если ты понимаешь, о чём я.
За столом Марат и Катя много говорили. Оказалось, что они ходили в один детский сад, а их отцы работали в одном цеху на местном заводе. Потом они долго спорили про лысого русского актёра, которого номинировали на Оскар.
– Да там просто трахаются весь фильм, Кать! Чего в нём хорошего?
– Ой, ну вот ты не туда вообще смотрел… Ну? Она же…
Марат засмеялся.
– А куда смотреть, если только жопы на весь экран?
Катя пожала плечами, закатила глаза и недовольно хмыкнула.
– Кость, ну скажи ему? Ну фильм-то… про одиночество!
Жданов отпил пиво и посмотрел на электронные настенные часы с водопадом, потом перевёл взгляд на жену Марата. Она словно почувствовала это, ссутулилась ещё больше. Сидя в мягком кресле у окна, Нюргуяна вышивала на круглых пяльцах, кажется ей совсем была не интересна их компания. Жданов смотрел на неё пьяными глазами и не понимал, что Марат нашёл в этом сером мышонке.
– Да я вообще вашу “Анору” не смотрел, – процедил он недовольно.
– Пошли-ка, покурим, – Марат слегка толкнул кулаком в плечо Жданова, тот одобрительно кивнул.
На балконе, закурив сигарету, Марат обеспокоенно проговорил:
– У тебя всё в порядке?
Жданов попытался улыбнуться, но вышло криво, потёр переносицу, и чиркнув зажигалкой, произнёс:
– Нормально.
– Просто ты как-то хреново выглядишь, Костян.
– Так это всё поганая вахта. Уволился я, наконец-то. Вот сейчас отдохну и нормальную работу найду. Надеюсь.
Марат потрепал Жданова по голове и, ухватив за шею, обнял.
– Дружище, как же я рад тебя видеть!
Жданов выпустил в воздух три серых кольца и усмехнулся:
– Скажи честно, тебе это надо? Ну вот свадьба эта?
Марат зло посмотрел.
– Ты перебухал, что ли, Костян? В смысле? Я её люблю так-то.
– Ну… Люби, кто тебе не даёт.
– Она неземная, – Марат затушил окурок о кирпичную балконную стену. – Мне ни с кем не было так хорошо. Это не объяснить даже. Это какие-то сверхчувства. Космос!
Жданов задумался, качнул головой, а потом отхлебнул пива и процедил:
– Все бабы одинаковые, Маратик. Все
Сверху пролетел горящий окурок и пьяно засмеялись девушки. Марат засмотрелся на окна соседнего дома и улыбнувшись, сказал:
– Кстати, с Нюргуяной вообще история лютая вышла. Я её вроде как украл, получается.
– Ч-че-го?
Жданов закашлялся сигаретным дымом.
– Ну, её заставляли выйти замуж за старика какого-то. Обычай, что ли, не знаю. У неё отец – шаман вроде в деревне. Короче, она попросила, чтобы я её с собой забрал, и вот…
– И ты ей, типа, поверил? – Жданов скривился. – Марат, это ж развод какой-то, разве нет? Может, ей просто ближе к столице нужно выбраться было?
Марат помотал головой. Крупные капли забарабанили по металлическому козырьку. В соседнем дворе заорала сигнализация
– Не, она меня любит, Костян
– Бы-ва-ет… – Жданов посмотрел вниз и лёг животом на перекладину балкона, повис, расправив руки в стороны.
– Э! Хорош! – Марат потянул друга за футболку и прорычал: – Тебе, похоже, хватит на сегодня.
Жданов опустился на бетонный пол. Качнувшись, прижался спиной к холодной стене, дрожь пробежала по позвоночнику.
– Да, мы засиделись, думаю. Надо валить. Катюха обещала мне сегодня пятьдесят оттенков серого, если ты понимаешь, о чём я.
Они оба засмеялись и ввалились в комнату, где Катя с бокалом вина в руке скучающе смотрела в экран телевизора, а Нюргуяна вышивала.
– Я извиняюсь. – Жданов подошёл к ней и наклонился. Уловил тонкий жасминовый запах от которого слегка закружилась голова. – Можно посмотреть? У меня мать, кстати, тоже хорошо шила.
Нюргуяна протянула пяльцы. На бежевой ситцевой ткани был почти законченный портрет: голубые глаза, подбородок с ямочкой и широкий нос. В глазах двоилось, но Жданов сразу узнал друга.
– Ну, мы пойдём, ребятки, – громко сказал Жданов и потянул Катю к выходу.
Пока шли по ночной набережной, Катя не замолкала:
– Девочка эта точно не в себе. Пациент психушки, однозначно. Это я тебе как психолог говорю, я их по глазам сразу вижу. – Она достала пачку сигарет из сумочки, взяла одну и остановилась, задумавшись, будто что-то вспоминая. – У них вот взгляд, знаешь, такой, отчаянный что ли. Нечеловеческий. Шиза внутри уже есть, живёт себе тихонечко, но она её хорошо так маскирует, прячет вышивками этими своими. От таких тихонь всегда одни проблемы, Кось. Ты Маратику скажи, чтоб он детей с ней не рожал. Шизофрения же по наследству передаётся…
Потом Катя ещё долго трещала про своего двоюродного брата, который повесился; про одноклассницу Людку, которая слышала голоса и жутко смеялась. Жданов шёл, пинал сырые кленовые листья, вдыхал прохладный воздух и не понимал, почему он слышит голос Кати, а не плеск моря. Почему за весь вечер он не услышал крика чаек?
***
На следующее утро Жданова разбудил телефон. Звонил Маратик, но трубка заговорила женским испуганным голосом:
– Костя, здравствуй. Это Нюргуяна. Марат умер. Приедь, пожалуйста.
Короткие гудки. Шум моря. Тошнота. Крик чаек. Рябь в глазах. Недовольное мычание Кати под боком.
Поминки были странными и быстрыми. Серая скрюченная тётя Маша и высохший, громко вздыхающий дядя Расул – отец Марата, он ни разу не отпустил руки жены. Брат из Минска приехал, сёстры из соседнего города. Катя, ноющая, что она боится похорон, пожаловалась на головную боль и ушла. Нюргуяна – молчаливая, потерянная, бледная. Она ни с кем не разговаривала, просто ходила вокруг гроба, поправляла галстук, пуговицы, гладила руки Маратика. Сквозь мутное сознание Костя различал едва уловимые голоса родственников и друзей, которые шептались между собой:
«Что случилось?»
«Сердце».
«Как так? Совсем молодой».
«Заснул и не проснулся».
«Он умер с улыбкой на лице».
– Идеальная смерть, – зачем-то прошептал Жданов Нюргуяне и опрокинул стопку, а она впилась в него уставшим взглядом:
– Что с тобой не так, Костя?
В груди у Жданова что-то лопнуло в тот момент, зажгло горечью в горле и защипало в животе. Всё вокруг остановилось и смолкло. Её лицо оказалось так близко, что он мог вдыхать запах смуглой кожи и чувствовать взмах мокрых от слёз ресниц. Потом всё вернулось обратно. Жданов испуганно огляделся, Нюргуяны уже не было. Вернувшись домой, он понял, что не может забыть её глаза, её голос, её губы.
И ему стало стыдно.
Когда через неделю пришла Катя, Жданов не открыл. А ещё через два дня пошёл в квартиру Марата, потому что крик чаек стал просто невыносим. Поднимаясь по лестнице, Жданов прислушивался к стуку своего сердца, к тревожным мыслям, пульсирующим в висках.
Дверной замок щёлкнул. Нюргуяна будто ждала, молча пригласила на кухню.
– Выпить есть? – он не смотрел на неё, боялся поднять глаза. Казалось, в них прячется взгляд Марата. Или того хуже – Аси. Хотя именно про Асю Жданов забывал рядом с Нюргуяной, но разве было у него хоть какое-то малейшее право забыть про неё?
Нюргуяна поставила перед ним чашку с горячим чаем.
– Хватит уже пить, Костя. Спать ложись здесь, на диване. Я в комнату уйду.
Жданов проводил её тоскливым взглядом, потом, стянув с себя футболку и джинсы, рухнул на застеленную постель.
***
Она тихо зашла на кухню и легла на край дивана, спиной к Жданову. Он ждал, где-то внутри знал, что придёт, и ненавидел её за это. И себя тоже. Свет уличного фонаря освещал изгибы её тела. Жданов почувствовал волнительную дрожь в паху, сердце заколотилось. Да что ты, как пятнадцатилетний, возьми себя в руки, Жданов! Но он не мог. Смотрел на её спину в мурашках, родинку на предплечье, распущенные на подушке волосы, но не мог пересилить себя и… начать. А она смогла. Взяла и придвинулась чуть ближе, прижавшись к его животу.
«Марат, прости!» – сказал он сам себе и, коснувшись плеча Нюргуяны ладонью, приблизился, тронул губами шею и уткнулся в макушку, вдохнул горько-сладкий запах волос. Она тут же вздрогнула и сжалась, пискнула: «Не надо, пожалуйста…» Жданов испуганно отпрянул. Да что же он творит?! Идиот! Резко развернулся на другой бок и сжал губы.
И она – дура!
Зачем припёрлась?!
Улеглась голая зачем?!
Дура!
А-а-а-а, Марат, брат, прости, что я с ума схожу по твоей женщине!
Жданов вскочил с дивана, начал нервно натягивать джинсы. Нужно покурить! Нет, нужно уходить!
– Подожди, – опять зашептала Нюргуяна, посмотрела умоляюще. – Мне нельзя вот так, Костя. Я всё сделаю сама… Хорошо? Ляг.
Он послушно сел на диван, потом откинулся на спину и закрыл глаза. Дышал всё так же часто, предвкушая. Нюргуяна села сверху на его живот, прижалась к горячему телу и провела ладонью по груди. Кожа тут же вспыхнула мурашками, Жданов задержал дыхание. Она взяла его левую ладонь и сжала в замок. Притянула вторую руку и положила себе на грудь. Как же испуганно бьётся её сердце! Нюргуяна наклонилась к уху Жданова и прошептала:
– Первый стежок может быть болезненным...
Жданов не успел спросить, о чём она, потому что игла быстро вошла в шею, скользнула вниз по горлу и, проткнув сердце, вышла. В груди заполыхало. Испуганные зрачки блеснули в темноте. Нюргуяна перехватила иглу и, закрыв глаза, воткнула её в свой живот, застонала, задрожала. Жданов хотел дёрнуться, но не смог. Замер, словно его, как ткань, растянули и закрепили пяльцами. Со следующим стежком игла впилась в его руку, вышла, потом прошила вторую. Комната поплыла. Закачалась. Кажется, Жданов летел. Он видел вокруг себя только темноту и пролетающие огненные искры. Нюргуяна крепко обнимала его, обвив ногами бёдра. Игла ритмично работала, сшивая их тела. Больно уже не было. По всему телу покатились горячие волны блаженства.
***
Нюргуяна сидела за столом и даже не повернулась, когда Жданов зашёл в комнату. Она вышивала. Лицо её было сосредоточенным и ровным, без эмоций.
– Что это было? Вчера… – сипло произнёс Жданов, не узнав собственный голос.
– Якутский секс. – Нюргуяна дёрнула руку вверх, и нить с треском лопнула. – Чёрт!
– Я серьёзно.
– Нитка постоянно рвётся, – задумчиво проговорила Нюргуяна, словно не слышала его слов. Отложила пяльцы.
– Кофе будешь?
Она посмотрела на него таким взглядом, что Жданову стало стыдно перед Маратом за вчерашнее. Нюргуяна подошла ближе, опустилась перед ним на колени, расстегнула брюки, и, игла вновь проткнула кожу. Стежок. Ещё стежок. Ещё. Жданов застонал от наслаждения, и стыд тут же испарился.
Дальше для Жданова всё слилось в один длинный непрекращающийся “якутский секс”. Он не понимал день сейчас или ночь? Сколько времени? Рядом всегда была Нюргуяна, такая неземная, такая космическая. Она зашивала его душевные раны, влажным языком, трепетными пальцами, неистовой иглой рисовала на его теле якутские узоры.
– Пришей меня, Ню… Пришей… – шептал Жданов и взрывался, разлетался на тонкие цветные нити, растворяясь в воздухе.
– Что с тобой не так, Костя? – слышал он в ответ её нежный голос.
Звонок в дверь разорвал беспокойный сон Жданова. Нюргуяна надела джинсы и футболку, ушла открывать. В коридоре послышались женские вопли, Жданов понял, что пришла Катя. Он накрыл голову подушкой, чтоб не слышать её раздражающий голос.
Наконец дверь хлопнула.
– Там эта твоя приходила, – голос Нюргуяны был злым и растерянным, когда она влетела в комнату. – Сказала… Тебя ищет полиция, Костя.
Жданов замер, сжал губы, открыл глаза, но поворачиваться не стал. Залихорадило.
– Костя?
Холодная морская волна шлёпнулась о скалу, но Жданов ощутил ледяной удар на себе.
– Ты правда убил свою жену?
Чайки болью заорали в его голове. Долбанные чайки! Только они видели… Всё же было хорошо! Жданов откинул подушку в сторону и застучал кулаком в стену
– Это! Был! Несчастный! Случай!
– Ты убил человека? – голос Нюргуяны задрожал.
Жданов повернулся. Свалился на пол, пополз но коленях, умоляюще смотрел на неё.
– Нет же. Нет… не слушай никого. Я случа… Я тогда испугался! Она лежит и не дышит. Думал притворяется. А она… Я ведь сначала сам хотел сдохнуть! Правда! Так плохо было. Понимаешь? Думал, повешусь. Или… А потом ты. И всё стало хорошо. Ну ведь всё хорошо же! Я люблю тебя. Я люблю тебя, слышишь?!
Нюргуяна закрыла лицо трясущимися ладонями.
– Не может быть! – она заметалась по комнате, громко топая босыми ногами о линолеум. Остановилась, откинула волосы с разъярённого лица, швырнула в него пяльцами.
– Ты всё мне испортил!
Жданов отполз к стене, было трудно дышать. Чайки истошно кричали в его ушах, их головы бились под кожей, они хотели вырваться, разорвать плоть острыми клювами. Тёмное море качало лодку. Ася молчала. Он не хотел… Нет. Почему она решила бросить его? Ведь он любил её. Асино тело обнимала вода.
– Тринадцать душ, Костя... Мне нужно было всего лишь тринадцать не запачканных смертью душ, чтобы стать удаганкой! Идиот! Меня не простят! – Нюргуяна схватилась за голову, закачалась из стороны в сторону, завыла. Её лицо тут же покрылось глубокими морщинами, тело высохло. Волосы поседели и клочками полетели вниз. Она упала на пол и захрипела.
Жданов не успел сделать вздох. Чайки порвали кожу и с криком выпорхнули из тела. Море холодной волной накрыло его и медленно потащило по мелкой гальке. К Асе. Взгляд застыл на куске ткани, закреплённой в пяльцах: зелёные глаза, широкий лоб, острые скулы – хороший получился портрет. Жданов улыбался.
Автор: Наташа Лебедевская
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ