Я готовил уроки. Подошел отец: «Что учишь?». — «Историю СССР. Сталинградскую битву». На левом листе был текст, на правом — карта - схема сражения. — Дай, взгляну.
В семье старались не говорить о войне, знали, что в 1941 году, во время эвакуации, на моих глазах немцы расстреляли сотни женщин, детей, грудных младенцев, стариков, меня доставали из-под убитых. Умирал вместе со многими эвакуируемыми детьми от дистрофии. И все-таки, наперекор всем бедам, выжил. Но память так вдруг всколыхнула отца, что он не удержался и, впервые, начал говорить мне о том, что было с ним на войне.
— Это только в учебниках — стрелы-направления ударов, линии обороны. В бою — пламя до неба. В нем — черные глыбы взметнувшейся земли. Вокруг — разрывы снарядов, мин. В Сталинграде наша часть держала оборону в развалинах завода. Слева и справа от меня — наши окопы. Связь — посредством свистка. Меня спасла находчивость. Из заводских развалин вытащил чугунный котел с пробоиной. Затащил его на окоп, пробоиной в сторону немцев. Стрелял я метко. На спор попадал из трехлинейки в сердце скачущему зайцу. В дыму и пламени возникали головы немцев в касках. Стреляю, стреляю, а они всё идут и идут. Кончились патроны. На свистки никто не откликается. А немцы проходят через наши позиции дальше, к Волге. Пополз влево, потом вправо: все наши — убиты, ни у кого ни патрона, ни крошки сухаря, ни капли воды. Я уже в тылу у немцев, а наших все нет и нет. До сих пор не могу понять, как мне удалось к своим выйти. Чуйков приказал всех, кто пробьется через немецкие позиции, к нему направлять. Таких единицы были. Показали меня Чуйкову. Посмотрел он внимательно, сказал: «А знаешь, солдат, что на твоей части мы в штабе на карте еще две недели назад крест поставили». И добавил: «Под счастливой звездой родился. В отстойник его!».
«Отстойником» называли формировавшиеся части на другом берегу Волги. Костяком их становились ветераны, которые обучали пополнение, передавали фронтовой опыт. На тот берег Волги попасть — тоже было чудо.
Осенью 1945 года отец демобилизовался. Как-то впервые пошел с ним в городскую баню. Взглянул на него и обомлел: на теле его были разной длины белые полоски — следы ранений. И только — спереди. Сзади — ни одной. Он увидел мое лицо, опустил взгляд и пошел набирать воду в шайку. Белая полоса бороздой, как по линейке, проходила по темени, на ней не росли волосы. Было жутко смотреть на нее. Решился спросить: «Что это у тебя на голове?». Он смутился, и тихо так, ответил.
— Приказали экипаж подбитого немецкого танка взять живьем. Поползли по - пластунски. Танкист-пулеметчик заметил нас, нескольких уложил, и ко мне пристрелялся. Очереди уже слева и справа от меня, потом должна быть очередь посередине. Притворился убитым. Немец перестал стрелять, патроны экономил. Собрался как пружина, чтобы сделать рывок в зону, которую он уже не мог простреливать. Стал медленно-медленно приподнимать голову. Немец тут же дал очередь. На сантиметр выше поднял бы голову — и получил бы пулю прямо в лоб. А так она мне только кожу с мясом до черепа стесала.
Больше о войне отец мне никогда не рассказывал. Он молчал, а я не решался его расспрашивать.
Будем же помнить о всех, кто на фронте и в тылу ковал нашу, на века нашу, Великую Победу. Поблагодарим их за Подвиг. Наша Память о победителях — это Вечный Огонь их Бессмертия в сердце каждого из нас, который будут передавать поколения поколению.
Леонид Баринов