Клан Колеса, Серые Горы. Глубоко под землёй, где воздух пахнет железом и временем.
Старый Халльвард Медленный Тик умер в понедельник. В среду о его смерти узнал Тарант. В пятницу в залы Клана Колеса ворвались адвокаты.
Гномы не умирают быстро. Они умирают долго, обстоятельно, как будто смерть — это ещё одна процедура, требующая точной настройки. Халльвард умирал три года. Три года он лежал в своей мастерской, окружённый механизмами, которые сам же и создал. Сердце отказывало, лёгкие хрипели, но глаза — бледно-голубые, цвета стали — смотрели ясно. Он всё видел. Всё помнил.
А ещё он помнил, кого любил на самом деле.
— Мастерская — Лите, — сказал он в день смерти тихо, почти шёпотом. — Всё. Инструменты. Чертежи. Тайник под верстаком.
— Отец, — сказал старший сын, Торгрим. Лицо его было красным, кулаки сжаты. — Ты не можешь. Она даже не нашего рода. Она...
— Она оставалась, когда вы ушли, — перебил Халльвард. — Где вы были последние три года? В Таранте. В Каладоне. Деньги считали. А она — здесь. Чай подавала. Инструменты протирала. Чертежи изучала.
— Она — полукровка.
— А я — старый дурак. Но не настолько старый, чтобы не видеть правды.
Он закрыл глаза и больше не открывал.
Лита узнала о завещании через час. Ей сказал Торгрим. Кричал. Брызгал слюной. Требовал вернуть ключи от мастерской, от склада, от тайника под верстаком.
— Ты украла его, — орал он. — Обвела вокруг пальца. Старого больного гнома. Ты, шлюха полукровная.
Лита молчала. Стояла в дверях мастерской, сжимая в кармане фартука маленький ключ на медной цепочке.
— Он сам так решил, — сказала она. — И вы это знаете.
Торгрим замахнулся. Не ударил. Что-то остановило. Может быть, взгляд девчонки. Спокойный, почти равнодушный. Как будто она смотрела на механизм, который вот-вот сломается, и ждала.
— Я подам в суд, — сказал он.
— Подавайте.
Он подал.
Через месяц в Клане Колеса не было слышно ничего, кроме этого дела. Старый часовщик, уважаемый мастер, оставил всё не сыновьям, а помощнице. Полуэльфийка. Девчонка со стороны. Без рода, без связей, без права голоса.
Гномы перешёптывались. Дварфы качали головами — у них такого вообще не могло случиться, клан бы вмешался, старейшины бы отменили. Но здесь был Клан Колеса. Здесь правила были другими.
Адвокаты прилетели из Таранта на дирижабле. Трое. В чёрных сюртуках, с портфелями из крокодиловой кожи. Они пахли деньгами и потом. Гномьи законы для них были тёмным лесом, но они умели одно — затягивать. Чем дольше тянется дело, тем больше гонорар.
— У вас есть свидетельства, что завещание подлинное? — спросил главный, тощий как жердь, с моноклем в глазу.
— Есть, — сказала Лита.
— И что это за свидетельства?
— Он сам.
— Мёртвый?
— Живой.
Лита вышла. Вернулась через минуту. В руках она держала механическую птицу. Медь, латунь, стеклянные глаза. Птица сидела на её ладони и тихо щебетала.
— Халльвард собрал её за год до смерти. Вложил туда свой голос. Свои мысли. Свою последнюю волю.
Она нажала на хвост. Птица раскрыла клюв. Из него полился голос — хриплый, усталый, но твёрдый.
«Я, Халльвард сын Торгрима, известный как Медленный Тик, в здравом уме и твёрдой памяти...»
Голос зачитывал завещание. Слово в слово. Торгрим побледнел. Адвокаты зашелестели бумагами.
— Это подделка, — сказал старший сын. — Она могла записать что угодно. У неё доступ к мастерской. У неё...
— Смотрите, — перебила Лита.
Она открыла птицу. Внутри, на крошечной медной пластине, был выгравирован код. Дата. Время. И подпись — не её, не какая-нибудь. Подпись самого Халльварда, которую знали все в Клане Колеса.
— Мастерская наша, — прошептал младший сын, Стейн. — Он не мог... он не имел права...
— Имел, — сказала Лита. — Потому что я не просто помощница. Я — ученица. Единственная, кто хотел учиться. Единственная, кто остался. Единственная, кто не считал его старым чудаком с больным сердцем.
Она положила птицу на стол. Адвокаты смотрели на неё. Торгрим сжимал кулаки. Стейн плакал.
— Вы можете забрать мастерскую, — сказала Лита. — Можете отсудить, купить, украсть. Вы сильнее. У вас деньги, власть, адвокаты. Но вы никогда не получите то, что он оставил мне на самом деле.
— И что же? — прохрипел Торгрим.
— Знания, — ответила Лита. — Он научил меня всему. А вы даже не спросили, зачем он строил эту птицу.
Тишина.
— Зачем? — спросил Стейн.
Лита улыбнулась. Грустно, почти нежно.
— Чтобы я могла попрощаться. Когда буду готова. Когда он уже не сможет ответить.
Птица щебетнула ещё раз. И замолчала.
Дело закрыли через три дня. Адвокаты получили гонорар и улетели обратно в Тарант. Торгрим сдался — не потому, что проиграл, а потому что понял: суд не вернёт ему отца. Стейн пришёл к Лите через неделю. Принёс бутылку старого эля и извинения.
— Ты была права, — сказал он. — Мы его бросили.
— Не вы одни, — ответила Лита. — Все бросают стариков. Только не все возвращаются.
Она пустила его в мастерскую. Показала чертежи, которые они с Халльвардом делали последние три года. Механизмы, которые могли бы изменить мир. Часы, которые никогда не останавливаются. Птиц, которые помнят голоса мёртвых.
— Зачем ему всё это было? — спросил Стейн.
— Чтобы время не кончалось, — сказала Лита. — Чтобы мы помнили.
Она подошла к верстаку. Открыла тайник. Внутри лежал механизм. Медный, круглый, с сотнями крошечных шестерёнок. Он тихо тикал.
— Что это?
— Сердце, — ответила Лита. — Его сердце. Он сделал его, когда понял, что своё, родное, скоро остановится. Теперь оно будет тикать вечно.
Стейн смотрел на механизм. Слушал. И в этом мерном, железном тиканьи ему слышался голос отца — усталый, хриплый, но живой.
— Оставь его себе, — сказал он. — Он бы хотел.
Лита кивнула. Закрыла тайник.
Птица на её плече щебетнула в последний раз.
И замолчала навсегда.