У, тебя же две комнаты? Ну, я на диване посплю, мама в спальне, а ты… ну, тоже где-нибудь, спокойно сказал Гена.
Суббота — священное слово. Это день, когда спишь до упора, когда будильник отдыхает, а кофе пьется не спеша, под сериальчик. Яна свято чтила эту традицию. Поэтому, когда в дверь начали долбиться так, будто за ней стояла толпа викингов, её мозг отказался это принимать.
Сначала Яне приснилось, что она на концерте «Руки Вверх!» и Сергей Жуков отбивает ритм прямо у неё в ухе. Потом ритм стал агрессивнее, и она подскочила, запутавшись в одеяле. Сердце колотилось где-то в районе ключиц.
А? Что? Пожар? прохрипела она в подушку.
Звонок не унимался. Кто-то явно приставил палец к кнопке и держал, не отпуская. Дрель, а не звонок.
Яна, матерясь сквозь зубы, нащупала тапки, накинула старый растянутый халат в цветочек (подарок подруги на 8 Марта — «чтобы мужиков распугивать») и поплелась к двери. В голове гулял сквозняк.
Да иду я, иду! Леший вас дери! крикнула она в закрытую дверь, глянула в глазок и… сначала ничего не поняла.
Глазок показывал искаженное, улыбающееся лицо. Знакомое. Очень знакомое.
Гена?
Она распахнула дверь и офигела. Настолько, что даже забыла закрыть рот.
На пороге стоял её Гена. Её парень. С которым они полгода встречались, пили кофе, ходили в кино и решили съехаться. Он сиял, как медный таз на солнце. На плечом, огромная спортивная сумка, из которой торчал угол подушки.
Но самое страшное было не в сумке. Самое страшное было за ним.
Там стояла Женщина. С большой буквы «Ж». С лицом, которое не предвещало ничего хорошего. Такое лицо обычно бывает у учительницы начальных классов, если ей наступили на любимую мозоль. Женщина держала такую же огромную сумку, и взгляд её сверлил Яну насквозь.
Ген? — выдавила Яна, чувствуя, как сон окончательно уходит, уступая место липкому недоумению. Ты чего? Мы же договаривались на вечер. Я хотела убраться, пирог испечь…
Гена открыл рот, но его опередили.
Женщина шагнула вперёд с грацией танка и бесцеремонно отодвинула Яну плечом. Прямо как мошкару отгоняют.
Чего встала, как вкопанная? голос у женщины оказался под стать внешности — командный, сочный, привыкший отдавать приказы. — Проходи, принимай родню, не стой столбом. Я, Анна Васильевна, твоя свекровь.
С этими словами она решительно шагнула в прихожую, скинула туфли (даже не спросив, куда их ставить!), и, не обращая внимания на обалдевшую Яну, потопала на кухню. Будто всю жизнь здесь жила.
Яна застыла в дверях. Челюсть медленно, но верно стремилась к полу. В голове билась одна мысль: Что. Здесь. Происходит?.
Что за сюр…? выдохнула она.
Тут из коридора, появился довольный Гена. Он подошёл к Яне, чмокнул её в щеку (губы были холодные с улицы) и с той интонацией, с которой обычно просят принести тапочки, заявил:
Яночка, чего стоишь, как неродная? Иди чай ставь, а то мы с мамой не завтракали. Сама понимаешь, сборы, такси, в такую рань вскочили ни свет ни заря.
Яна смотрела на него и видела, что он совершенно серьёзен. Он не понимал, что происходит что-то не то.
Она глубоко вдохнула. Раз. Два. Вошла на кухню.
Анна Васильевна уже сидела за столом. Сидела по-хозяйски: сумку поставила рядом с собой, руки сложила на груди, ногу на ногу закинула. Взгляд оценивающий, с прищуром. Она окинула кухню таким взглядом, будто пришла принимать квартиру после нерадивых ремонтников.
А что, прошу прощения, здесь происходит? спросила Яна. Голос звучал на удивление спокойно. Иногда от шока люди становятся очень спокойными. Это как затишье перед ураганом.
Анна Васильевна посмотрела на неё, как на умственно отсталую:
Тебе Геночка не объяснил? она вздохнула, покачала головой. Вечно этот ребёнок всё забывает. Гена к тебе переезжает, и я с ним, отчеканила она. Я, своего мальчика одного не оставлю. Мало ли что. Накормить надо, проследить, чтобы рубашка поглажена была, чтобы носки чистые. А ты, небось, и готовить-то не умеешь? Молодёжь нынче ленивая и безрукая.
Гена стоял сзади и кивал. Кивал на каждое слово матери. Как болванчик на приборной панели старой «Волги».
Гена, я сейчас кипятком обольюсь, тихо сказала Яна, не оборачиваясь. Ты можешь объяснить, что здесь делает твоя мама? С вещами? В моей квартире? В субботу в шесть утра?
Гена удивлённо посмотрел:
Ну, мама сказала, что так будет лучше. Она же переживает. Что тут такого? У тебя же две комнаты? Ну, я на диване посплю, мама в спальне, а ты… ну, тоже где-нибудь, спокойно сказал Гена.
Яна повернулась. Посмотрела на Гену. Потом на Анну Васильевну. Потом на сумки. Потом снова на Гену.
В голове щёлкнуло. Как будто перегорел предохранитель, и включилось аварийное освещение. Куда-то делась растерянность. Осталась только холодная, звенящая ясность.
Нет, сказала она.
Что, нет? нахмурилась Анна Васильевна.
Я сказала: нет. Жить вы здесь не будете, Яна скрестила руки на груди. Ни вы, Анна Васильевна, ни ты, Гена. Потому что, если Гена притащил с собой мамочку без предупреждения, то переезд отменяется. Навсегда.
Анна Васильевна вскочила. Голос её взлетел на децибелы, от которых у соседей сверху, наверное, лопнули перепонки:
Ты что себе позволяешь?! Я сказала: я Гену одного не оставлю! Мы так договорились! Ты что, вертихвостка, людей взбаламутила, заставила в такую рань из дома выходить, вещи собирать, тратиться на такси! А теперь нас выгоняешь?! Да я на тебя найду управу!
Не надо, — спокойно ответила Яна. Вам пора домой.
Гена выглядел потерянным. Он смотрел то на мать, то на Яну, как ребёнок, у которого сломали любимую игрушку.
Яна… ты что, меня выгоняешь? спросил он обиженно. Прямо сейчас? А, как же мы?
Всё, Гена. Собирайтесь, отрезала Яна. У вас три минуты. Я не хочу, чтобы в моём доме орали. Я хочу тишины. И адекватности. Ни того, ни другого я здесь не наблюдаю.
Да ты! Да я тебе! Анна Васильевна уже размахивала руками, как ветряная мельница. Аферистка! Вертихвостка! Я на тебя везде жаловаться буду! Ты людям жизнь сломала! Мы из-за тебя деньги на такси потратили, время, нервы!
Нервы вы потратили свои, — парировала Яна, открывая входную дверь нараспашку. — Собирайтесь. Быстро.
Гена понурил голову. Он взял свою сумку, потом подошёл к матери, взял её сумку.
Мам, пошли… сказал он тихо.
Да я не уйду! Я буду стоять здесь! Пусть она знает!, голосила Анна Васильевна, но ноги уже сами несли её к выходу, потому что сын тянул за руку.
Они вышли в коридор. Анна Васильевна на ходу натягивала туфли и кидала последние фразы, пытаясь оскорбить, ха:
Ещё поплачешь! Он к тебе не вернётся, даже если захочешь, да и, я не пущу! Вертихвостка! Бессовестная! Нагулялась, и в кусты!
Яна захлопнула дверь. Заперла на замок. Задвинула щеколду. Потом ещё раз проверила ручку.
Прислонилась спиной к холодному дереву.
…блин, выдохнула она в пустоту прихожей. Что это было?
Она посидела минуту на пуфике. Встала. Вздохнула. Перекрестилась, для верности стукнула пяткой об пол — бабка учила, от сглаза помогает, чур меня, и пошла на кухню.
Чайник, который она машинально включила, уже закипел и сам выключился. Она налила себе огромную кружку кофе. Самого крепкого. С сахаром. Без молока. Горького, как эта суббота.
Села на подоконник, поджав ноги, и уставилась в окно. Солнце встало ленивое, весеннее, равнодушное.
По улице шла бабка с авоськой, мужик выгуливал таксу, дворник подметал двор. Жизнь продолжалась.
И что это, черт возьми, только что было? спросила Яна у пустой кухне. У кого-нибудь есть внятный ответ? Потому что у меня сейчас работает пока только одна извилина, и та в шоке.
Кофе остыл, пока она его не допила. Но, зато в голове появилась удивительная ясность.
Свекровь в шесть утра с сумками без предупреждения, пробормотала Яна, отхлебывая холодный кофе. Это не диагноз. Это приговор. И, я тут не подсудимый. Я, судья.
Она улыбнулась. Впервые за это утро. И пошла заваривать новый кофе. Потому что жизнь продолжалась. И она, Яна, собиралась жить её без маменькиных сынков и их сумок.