— Ты свои рубашки забыл.
Лера стояла в прихожей, прислонившись плечом к дверному косяку. Её взгляд упирался в входную дверь, где две огромные клетчатые сумки наглухо перекрывали проход.
— А то на серверных стойках спать, наверное, жёстко.
Глеб замер на пороге. Ключ всё ещё торчал в замке. Он толкнул дверь, увидел препятствие и моргнул. Ветровка скользнула с его плеч на обувницу. Лицо помятое, воротник расстёгнут, под глазами тяжёлые тени. Классический вид «труженика после ночной смены».
— Это что за цирк?
— Твои вещи.
Лера не сдвинулась. Голос ровный, без дрожи, без надрыва.
— Забирай.
— Какие вещи, Ле?
Он скривил губы, пытаясь изобразить раздражение.
— Ты с утра не в себе? У меня голова гудит.
— Обычные. Брюки, свитера, бельё. Летние кроссовки на дно уложила. Ещё три лотка с едой в отдельном пакете. На проекте же кормят только в мечтах.
— Ты издеваешься?
Он шагнул вперёд, пытаясь нависнуть, но сумки мешали.
— Я всю ночь пахал! Базы рухнули, я глаз не сомкнул. Приехал поспать пару часов, а тут чемоданы!
— Базы рухнули. Какая трагедия для цифровой эпохи.
— Да! — Голос сорвался на фальцет. Лучшая защита — нападение, тактика отточенная. — Я ради нас стараюсь! Чтобы ты в отпуск ездила, а не копейки на аптеки считала!
— Ради нас. — Лера коротко кивнула. — Иди на кухню. Там макароны остались. Поешь ради нас.
Глеб фыркнул, обогнул сумки, пнув одну носком, и скрылся на кухне. Грохот дверцы холодильника, звон посуды.
— Опять макароны? — выглянул он в коридор. — Лера, я приношу деньги! Я на руководящей позиции! Могу хоть раз в неделю нормальный ужин видеть?
— Можешь. — Она неторопливо вышла к проёму. — Если купишь.
— В смысле?
— Твоя карта. На ней пусто. Нормальные переводы закончились в феврале. Сейчас июнь, Глеб.
— Кризис! — всплеснул руками. — Я же объяснял! Премии срезали, отдел реорганизуют. Я тяну этот проект, чтобы осенью бонус получить! Для семьи!
— Для семьи. — Лера посмотрела в окно. Во дворе стоял его свежий кроссовер. — А кредит за машину кто платит? Тоже кризис?
— Это семейный транспорт! — он потряс пустой вилкой. — А если тебе срочно понадобится?
— Ты вёз меня на нём дважды за полгода. Зимнюю резину я покупала за свои. Сорок тысяч. Три месяца копила.
— Я бы вернул! Как бонус дадут! Ты же знаешь ситуацию!
— Знаю. — Сложила руки. — А коммуналка? С февраля. За свет, за воду, которую ты тратишь, пока по часу в душе стоишь.
— Господи, Лера! Ты из-за квитанций мозг выносишь? Я сутками не сплю! Давление скачет!
— Я тоже не сплю. — Взгляд в упор. — Взяла четыре ночные смены в клинике. Чтобы бюджет не провалился, пока ты «на ногах стоишь». И чтобы тебе в контейнеры что-то положить.
— Я об этом не просил! — рубанул воздух. — Сама выдумала героизм, а теперь меня виноватым делаешь! Тебе вечно мало!
— Я констатирую факты. — Пожала плечами. — Ты живёшь в моей квартире. Ешь то, что покупаю я. Моешься водой, за которую плачу я. Ездишь на машине, которую обслуживаю я. И рассказываешь сказки про серверы.
— Какие сказки?! — Лицо покрылось пятнами. Разговор уходил в опасное русло.
— Я-то гадала, зачем ты вчера в одиннадцать примчался. За рубашками.
— Я же говорил! В серверной жара, вспотел как чёрт. Переодеться надо было перед релизом!
— Говорил. — Оттолкнулась от косяка. — Только одну деталь упустил.
— Какую?
— С кем эти рубашки на балконе обсуждал.
Пауза. Глеб напрягся, мозг лихорадочно искал выход.
— На каком балконе?
— На нашем. Остеклённом. Я не спала. Встала воды попить. Слышу, ты куришь. И воркуешь в трубку.
Кадык дёрнулся.
— Лера, тебе лечиться надо. — Попытался усмехнуться, вышло натянуто. — Паранойя от недосыпа. Это Коля был! Системный админ. Я просил кластер перезагрузить!
— Коля. — Короткий смешок. — Я русский язык понимаю, Глеб.
— Да ты не в себе! — Шагнул к ней. — Ты среди пациентов дежуришь, галлюцинации начались! Каждое слово переворачиваешь!
— «Да, малыш. Жена думает, что я проект сдаю. Буду через двадцать, грей ужин». — Процитировала ровно, как диктор. — Я ничего не путаю? Колей твоего администратора зовут?
Маска сползла. Отрицать бессмысленно. Нужна новая тактика.
— Ты не понимаешь… — Голос упал, наполнился трагической усталостью. — Это просто… слабость. Срыв.
Обвёл рукой кухню.
— Ты вечно на работе! Вечно недовольная! В голове одни платёжки! Никакого тепла! Я прихожу, а тут вечный суд!
— То есть я виновата?
— А кто? — Вновь взвился, уверенность вернулась. — Посмотри на себя! Превратилась в тётку. Растянутая футболка. Когда красилась последний раз? Когда со мной просто говорила, а не пилила?
Лера молчала.
— Мужчине нужен уют! Вдохновение! Он должен приходить к красивой женщине, а не к уставшей медсестре с претензиями!
— Вдохновение. — Кивнула. — Понятно. Значит, Вика тебя вдохновляет. А я нет.
Развернулась, пошла в коридор. Глеб пошёл за ней, чувствуя, как контроль ускользает.
— Пусть теперь твой сисадмин тебя кормит и вдохновляет. Сумки перед тобой.
— Ты меня выгоняешь? — Неверяще уставился. — На улицу?
— К любовнице. Она же ужин греет.
— Это и мой дом! Мы в браке пять лет! Я тут ремонт делал! Обои клеил! Плитку в ванной!
— Обои клеил мастер, которому я платила из своих. — Протянула ладонь. — Ключи давай.
— Не дам! Не имеешь права! Совместно нажитое!
— Имею. И ты знаешь. — Сжала пальцы. — Эта квартира — моя добрачная собственность. Перешла от бабушки за три года до нашего знакомства. В ЕГРН одна фамилия. Ты даже не прописан. Просто в гостях задержался. На пять лет.
Глеб скрипнул зубами.
— В суд подам! Машину делить будем!
— Машина на тебя, кредит на тебя. Я не претендую. Забирай кроссовер, забирай долг. Разделим без судов. А теперь клади ключи на тумбу.
Пауза.
— Иначе вызываю участкового. Он этажом ниже. Выселить постороннего гражданина поможет с радостью.
— Стерва.
— И звоню твоей маме. — Добавила легко. — Расскажу Галине Ивановне, как её образец морали живёт за чужой счёт, врёт жене и отказывается съезжать. Она у нас женщина строгих правил. Обрадуется.
Упоминание матери сработало. Галина Ивановна свято верила в непогрешимость сына. Скандала он боялся больше, чем ночёвки на вокзале.
Полез в карман ветровки. Достал связку. Швырнул на полку. Металл звякнул о дерево.
— Подавись.
— Рубашки в синем пакете сверху, — открыла дверь. — Не помни. Мятых начальников не любят.
Глеб подхватил сумки. Протиснулся в проём, двинулся к лифту. Не обернулся.
Лера закрыла дверь. Не хлопнула — просто плотно прижала до характерного щелчка. В прихожих повисла странная, почти звенящая тишина. Она не побежала к окну проверять, сел ли он в машину. Просто сняла свой халат, аккуратно повесила на крючок, где ещё минуту назад висела его ветровка, и прошла на кухню.
На столе всё ещё стояла его тарелка с остывшими макаронами. Рядом — пластиковая бутылка, которую он так и не допил. Лера собрала посуду в раковину, включила воду. Звук журчащей струи показался ей неожиданно громким, но не раздражающим. Скорее — очищающим.
Через четыре дня пришёл мастер. Лера не стала менять всю дверь, просто перевесила личинку на новую, с тремя точками запирания. Пока он возился с инструментами, она вынесла в коридор две пустые пластиковые корзины, оставшиеся после его вещей. Выбросить не поднялась рука — пусть постоят у стены. На всякий случай, как напоминание.
Глеб не звонил. Не писал. Только спустя полторы недели в почтовом ящике появился конверт без обратного адреса. Внутри — перевод на карту и короткая записка от руки: "За резину. Остальное — когда проект закроется". Сумма была ровно треть от реального долга. Лера положила чек в кухонный ящик, рядом с пачкой квитанций. Комментировать не стала. Перевод принят. Счёт закрыт.
Вечером она впервые за пять лет поужинала одна. Не у телевизора, не под фоном его комментариев про дедлайны и коллег. Просто села у окна, достала старую, давно забытую тетрадь в твёрдой обложке и начала писать список: "Стоматолог. Психолог. Поездка в Карелию. Купить нормальное кресло в спальню. Заменить шланги в ванной".
Когда рука устала, она закрыла тетрадь. В квартире по-прежнему слабо пахло его дешёвым парфюмом, въевшимся в обивку дивана. Но воздух уже был другим. Лёгким. Свободным.
Она не знала, как сложится его жизнь. Да и не хотела узнавать. Пусть ищет вдохновение там, где считает нужным. Главное — она наконец-то поняла разницу между любовью и арендой. И больше не собиралась платить за чужую халтуру.
Завтра она встанет рано. Без будильника. И впервые за долгие годы — не для того, чтобы латать чужие дыры.