А.ТАРАНЕНКО, краевед, подполковник в отставке
ВСПОМНИМ ИХ ПОИМЁННО!
До меня дошёл весьма неожиданный отклик на статью, опубликованную «Антиспрутом» 8 февраля этого года: обижаются, что я упомянул одних сгинувших на войне с фашистами роговчан, а о других не вспомнил. Да ведь я в той статье упоминал только тех, кого незаслуженно обошли памятью на станичном мемориале. Но из воспоминаний роговчан я планировал написать и другие статьи, т.к. считаю, что оглашаемый в памятные даты с высоких трибун клич «Вспомним их поименно…!» должен ведь оставлять потомкам след в газетах. А что за 6 с лишним десятилетий после Победы так и уходят в безвестие многие защитники нашего Отечества – не моя беда. Прошу не обижаться, но и этой статьёй я смогу упомянуть только несколько солдатских судеб, запавших мне в душу.
Алексей Фёдорович Макаренко погиб в августе 1941 года. Позже сослуживец Дзюба Александр Игнатович рассказал, как они шли на обед, прогремел взрыв, и осколками ему оторвало ногу, а Алексею Фёдоровичу – голову. Это было под Кременчугом, Днепропетровской области. А зимой 41-го умерла и жена Макаренко, и их сына Григория со старшим братом Федей отдали в Новоджерелиевский детдом. Но этот детдом считался специализированным, для детей погибших воинов, и находился на гособеспечении. А Алексей Фёдорович официально считался пропавшим без вести, и его детей вскоре перевели в Бриньковский детдом, где находились дети полицейских, предателей и без вести пропавших воинов. Там содержалось десятков семь детей, находившихся на содержании местных колхозов. Конечно, снабжение их было намного беднее.
Я упоминал, что за Краснодаром в августе 42-го попал в плен Полянко Иван. Но он попал не один, а в составе большого пополнения. Были там и другие роговчане: кто-то сгинул потом навеки, а кому-то посчастливилось убежать с плена или попасть в число отпущенных немцами «по домам». Николаю Григорьевичу Каламбету удалось избежать такого же плена на Марьяновской переправе лишь потому, что он бросился вплавь через Кубань, а много сотен призывников и отступающих воинов 339-й стрелковой дивизии немецкие танки отсекли от переправы и погнали в плен. Потому что из-за нераспорядительности Ставки разрешение на отвод мобилизованных призывников за пределы Кубани слишком запоздало. И таких случаев, когда немцы угоняли в плен собранные военкоматами большие группы призывников, в 1941-42 годах было предостаточно, но наша история об этом позоре властей молчала, а многие эти парни и мужики, не успевшие стать солдатами, и поныне безвестны.
Надежда Яковлевна Бигдан вспоминает, что её брат Журнаков Михаил отступал тогда с Роговской с истребительным батальоном. Перед отходом он пришел домой и сказал: «Не плачьте и не приходите провожать. Перед уходом будем взрывать элеватор, мельницу, почту, МТС». Он работал в Заготскоте, забрал с собой костюм, хорошую одежду. Утром народ стал тянуть с колхозов по домам скот, а они уже по профилю уходили на Гречаную Балку. Михаила в Краснодаре при бомбёжке ранило, и было уже не до узла с одеждой. Потом он отступил в горы и там попал в плен. Держали их на базу в Краснодаре. Оттуда он убежал и был дома, пока не пришли наши. Под Крымской в Красном лесу он учился на снайпера и погиб там же у хутора Молдаванского в сентябре 43-го.
Шкуро Григорий Антонович перед оккупацией отходил вместе с другими призывниками, и ему посчастливилось не попасть в плен ни под Краснодаром, ни под Горячим Ключом. Он влился в Красную армию, воевал, был ранен, с госпиталя был в отпуске дома и опять ушёл на фронт. А в марте 45-го он погиб и похоронен в Германии, село Дитмерау.
Анна Прокофьевна Бережная вспоминает, что её двоюродный брат Иващенко Павел Наумович воевал с начала войны, по ранению был отпущен домой, попав так под оккупацию. Успел жениться, а когда станицу освободили, его, как и других, сразу взяли на фронт – и под Новониколаевскую. Она случайно встретила его на Новоджерелиевском вокзале: «Он там лежал в госпитале, сказал, что грузят в вагон и отправляют на фронт. И погиб где-то». А по Книге Памяти он числится погибшим в сентябре 43-го и похороненным на х. Показном Токмаковского района Запорожской области.
Весной 43-го азовское побережье Кубани освобождала 58-я армия Северо-Кавказского фронта, вскоре расформированная. Наступала она не такой уж широкой полосой, а по рассекреченным спискам, в её составе воевали тогда одиннадцать отдельных штрафных рот, а когда таким ротам присвоили общую нумерацию, то за 58-й армией стала числиться 82-я отдельная штрафная рота. А чуть южнее вела наступление 56-я армия, в которой в начале 1943-го года числилось даже 15 штрафных рот, а потом – 25, с №56 и по № 309. Десятилетний судебный срок приравнивался к трем месяцам штрафроты, до семи лет – двум месяцам, а до пяти – месяцу, но выжившие штрафники и постоянный комсостав штрафных рот утверждают, что одного пополнения роты хватало на две-три атаки, после чего до 90% штрафников были ранены или убиты. Из-за общей секретности к этим воинским формированиям, и поныне безвестно немалое число погибших бойцов-штрафников.
Туманов Михаил Дмитриевич работал по брони на железной дороге, а потом, как рассказывают роговские старожилы: «Заградотряд зачищал, и всех мужчин отправлял под Гречаную Балку. Много там наших парней и мужиков погибло. Выжившие рассказывали, что одна винтовка приходилась чуть ли не на десятерых наступающих. Спрашивали у начальства, как же воевать, а им отвечали: «А ничего. Убьют, кто с винтовкой, вот ты её и возьмёшь»».
Бородавко Николай Михайлович был «белобилетником» из-за неправильно сросшейся перебитой в детстве руки. В его сохранившемся колхозном лицевом счёте числится 112, 9 трудодней за первое полугодие 1942 года и 69,13 трудодня за второе. После освобождения станицы его мобилизовали, и он гнал врага с Кубани. В августе 43-го из-за руки его направили в краснодарский госпиталь, а он по пути с «Голубой линии» заскочил на сутки в станицу к родным и за это самовольство попал в штрафники. Последнее письмо от него было с Тамани, в котором он условленным шифром сообщил, что идут в Крым, на Керчь. И сгинул безвестно. Нет его ни на станичной стеле, ни в Книге Памяти.
Гарькуша Даниил Филатович, гвардии рядовой, числится погибшим в марте 1943 года на территории Красноармейского района. Рассказывают, что он попал в плен, немцы отпустили его домой, но когда станицу освободили, он сам пошёл на призывной пункт, потом заскочил попрощаться с семьёй. Жена с четырьмя детьми проводила его на край станицы, и несколько десятков таких мобилизованных ушли по профилю на передовую. Многие ушли в вечность.
Сергей Лукич Мозговой был мобилизован в 1941-м, а в Жданове попал в плен. На его счастье, там жила его тётка, и он сбежал с лагеря к ней. Потом с ней под видом беженцев пришли в Роговскую. После освобождения станицы его, естественно, опять взяли. Жена узнала, что он воюет под Славянской, пошла туда с продуктами, но ей объяснили, что он ушёл в разведку и не вернулся, пропал. По Книге Памяти он числится погибшим в марте 1943-го.
Дреенко Иван Емельянович числится по Книге Памяти пропавшим без вести в июне 1943 года. Но его сын сомневается в достоверности этой записи, т.к. при освобождении станицы отец заскочил домой повидаться и ушёл с частью дальше. А вскоре один раненый боец, доставленный в роговской госпиталь, рассказал Пелагее Григорьевне, их матери, обстоятельства гибели отца. Стреляли с орудия, а немцы зашли с тыла. Расчёт стал разворачивать орудие, но немецкий танк опередил их с выстрелом: весь расчет погиб, их отцу осколок попал в грудь, а этот боец получил ранение, но уцелел. Говорили, что это было где-то в районе Новониколаевской. Но официального подтверждения гибели тогда не было, и семья никаких налоговых льгот не получала.
Василий Иванович Погромский, 1925г.р., числится по Книге Памяти погибшим в июне 43-го и похороненным на хуторе Коржевском. Был он от природы непоседливым, и на передовой сослуживцы просили его остерегаться. Как рассказывает Алексей Ильич Бигдан, когда они на «Голубой линии» пошли ближе к передовой, к вспомогательным блиндажам, Василий высунулся неосторожно выше бруствера, и немецкая пуля попала ему прямо в лоб. Товарищи закопали его возле хутора Семитрубного, где держали оборону. Там же в сентябре 43-го погиб и Хлевовой Андрей Александрович.
Кольченко Ефим Петрович числится пропавшим без вести в июле 43-го. Он был бригадиром тракторной бригады, перед оккупацией технику погнали за Кубань, но переправиться не успели, т.к. немец быстро окружал Краснодар. Комбайны и трактора пришлось загонять в реку или приводить в негодность. После освобождения станицы его направили на фронт под Новониколаевскую, а недели через две он попал в роговской госпиталь с ранением в ногу. Сын Николай рассказывает, что лечение было плохое, и мать выпросила лечить отца дома. Когда госпиталь перебазировался в Славянскую, ходячих раненых направили на долечивание в другие госпитали. Отца с Брыковым Фёдором и другими ранеными направили эшелоном в город Кропоткин. И там, при очередной немецкой бомбёжке, когда Ефим Петрович стоял у дверей бомбоубежища, он получил смертельные осколочные ранения.
Лукьяненко Кондрат Афанасьевич числится по краевой Книге Памяти пропавшим без вести в апреле 1943 года. А он воевал снайпером, попал в Изюмский котёл, и вырвавшийся оттуда Макар Палёный рассказывал землякам, что раненый Кондрат просил его: «Добей, братуха».
Онучко Ефим Денисович умер в плену в марте 1945 года, а по семейному преданию считается погибшим километрах в пяти под Ростовом. Потому что знакомые фронтовики рассказали о последней встрече с ним, когда он стал на ступеньку, и крикнул: «Передайте родителям, что я с Роговской».
Галина Афанасьевна Стратенко рассказывает, что их отец, Гулай Афанасий Григорьевич, погиб под Харьковом в конце 43-го. Их подразделение отвели с передовой на отдых, а шальной снаряд попал в дом, и все находящиеся там погибли. Он писал домой их матери: «Шура, не жалей мою одежду, всё меняй. Буду живой, всё наживём, но чтобы дети не пухли, не голодовали». А 9 мая, когда в станицу пришло сообщение о долгожданной Победе, от радости кто-то начал стрелять в воздух. Их мать, сердечница, лежала тогда в больнице, и от стрельбы забеспокоилась о троих своих детях: «Хотя бы дети не нашли чего, да не подорвались». Ведь в войну шебутная ребятня баловалась найденными боеприпасами, и были гибельные подрывы. А когда подвыпивший на радостях врач зашел в палату и поздравил больных с Победой, сердце у их матери не выдержало. Осиротевших детей – Николая и Тамару – сдали в Новоджерелиевский детдом, а Галину забрала бабушка. Когда стали составлять списки погибших на мемориал, сведения об Афанасии Григорьевиче нашлись не сразу, и его имя занесли позже в дополнительном списке.
Иван Федосеевич Волошин в Книге Памяти не значится, но на станичной стеле записан. Он окончил десятилетку в 1940 году и пошёл работать на элеватор. Собирался ехать в Краснодар учиться дальше, купил уже чемодан, но началась война. И весь их выпуск, 40 человек, мобилизовали на фронт, а домой с войны вернулся один лишь Криворотенко Жора, сильно плакавший по погибшим одноклассникам.
Полонский Иван Васильевич на фронте не погиб, но военного лиха хватил сполна. С началом войны его мобилизовали, в Крыму был ранен и отпущен по ранению домой. Так он оказался под оккупацией, а здесь полицаи вызвали и стали запугивать идти работать на новую власть: «Хочешь, или иди работать, или расстрел». Он пришел домой, плачет: что делать? Фёкла Григорьевна, его жена, вспоминает, что не могла тогда сказать мужу ни «иди», ни «не иди», а ответила: «Решай сам». И он стал работать кассиром. А когда пришли наши, объявили, что на третий день всем, призывного возраста, явиться в стансовет. И на 4-й день его забрали в Гречаную Балку. Но рана у него не заживала, и его комиссовали домой, но в станице на другой же день его определили в трудовое ополчение, на шахты. Оттуда народ разбегался, а когда в их бригаде осталось пятеро, то он, с одним мужиком с Гречаной Балки и другим с Медведовки, пришли по теплу домой. Наутро вызвали в Тимашевскую и дали пять лет за дезертирство с трудового фронта. Фёкла Григорьевна написала обо всём Калинину, и мужа освободили: сегодня закончилась война, а завтра он вернулся домой. Но на третий день его опять забрали в армию дослуживать со своим годом, и он год служил в Краснодаре.
В прошлом году через передачу «Жди меня» севастопольские ветераны обратились с просьбой сообщить им или телеведущему Кваше сведения о погибших защитниках Севастополя. Почему этим занялись лишь сейчас, а не при советской власти, могу объяснить.
Командир Севастопольского оборонительного района вице-адмирал Ф.С.Октябрьский 30 июня 1942 года запросил разрешение эвакуировать из обреченного Севастополя 200-250 «ответственных работников и командиров» во главе с ним на Кавказ. В телеграмме наркому ВМФ Кузнецову и командующему Северо-Кавказским направлением Буденному он писал, что оставляет за себя генерал-майора Петрова: «Боевые действия приняли характер уличных боев. Оставшиеся войска сильно устали, хотя большинство продолжает героически драться. …Учитывая сильное снижение огневой мощи, надо полагать, что в таком положении мы продержимся максимум 2-3 дня». Сталин эту эвакуацию начальства разрешил, но вслед за улетевшими «ответственными работниками» и Петров со своим штабом покинул Севастополь на последней подводной лодке. А в Севастополе, по нашим данным, были брошены 5,5 тысяч боеспособных воинов и около 15 тысяч раненых с медперсоналом. Манштейн писал потом другое об обстановке на Херсонесском полуострове: остатки Приморской армии напрасно ждали эвакуации, и когда они 4 июля сдались, то только из района крайней оконечности полуострова вышло около 30 тысяч человек, «Количество трофеев было огромным».
К слову: генералу армии И.Е.Петрову в 1945 году было присвоено звание Героя Советского Союза, как и адмиралу Октябрьскому в 1958-м. Их наша литература и поныне считает героями обороны Севастополя. Знаю, что уже двое роговчан переправляют Кваше материалы о своих погибших там родственниках. Но были и чудом уцелевшие защитники Севастополя, умершие потом дома.
Галина Михайловна Нененко вспоминает, что когда в декабре 41-го немец попёр на Севастополь, в станице записалось немало добровольцев в новое пополнение для армии, но когда стали проходить медкомиссию, многие оказались «то косыми, то хромыми». Поэтому начальству пришлось снимать бронь с других, чтобы сформировать пополнение. Так сняли бронь и с их отца, комбайнёра Дикого Михаила Ивановича. В Тимашевской это пополнение встречали с духовым оркестром – как добровольцев. Так же и в Краснодаре. А в Севастополе он был пулемётчиком, получил ранение в ногу, лежал в госпитале, а через две недели – немцы: «Шнелль, шнелль», - и выгнали наших раненых на улицу, разместив там своих раненых. Дней через пять немцы собрали наших окруженцев и отправили убирать картошку, а потом перевезли в Днепропетровск. Отец через одного молодого солдата из Гречаной Балки, отпущенного немцами домой, передал маме записку: «Наташа, выручай. Тут много женщин разбирают своих». Но мамин брат отговорил её выезжать в войну так далеко, бросая дома детей: мало ли что может случиться в дороге, да и мужа вряд ли долго там будут держать. И точно, вскоре немцы повели пленных в баню, переодели в немецкую одежду и увезли в Германию, а там разбили группами на работы в поместьях. И он с тремя другими работал у одной помещицы в самом южном углу Германии, поэтому о разгроме немцев узнали позже. Пока добирался до своих, на всех постах расспрашивали, откуда, да почему. Поэтому он решил говорить одно и то же, чтобы не запутаться и не навредить себе. А то некоторых таких же горемык на проверках избивали, если в их словах были неточности. И пока шла проверка, пока дослужил солдатскую службу, домой вернулся лишь 31 декабря 1946 года. А его жена в тот день повезла на мельницу молоть ячмень, сидит у стенки, пришёл поезд, повезли почту, а на телеге сидит солдат. Она воскликнула: «Ой, женщины! Чья-то радость едет». Не угадала его и дочь Галина, и пошла к тёте: «Приди, посмотри, может, я ошибаюсь, и это не отец?». Не поверила ей и тётя: «Война давно кончилась, все живые уже вернулись». Потом его раза 3-4 вызывал в райотдел НКГБ Рощин, стучал кулаком по столу: «Почему не воевал, а отсиживался у немцев?».
У Сиваша в 42-м с воинской частью попало в плен и несколько роговчан. Захар Иванович Пономаренко, бежавший из плена и партизанивший в Белоруссии, рассказал потом, что у Сиваша немцы, как обычно, объявили выйти из общего строя вначале евреям и комиссарам, а потом – командирам, имея в виду офицеров. Но сержант Кроливец Иван Тимофеевич то ли не понял, то ли считал, что его звание тоже ничуть не меньше офицерского, - вышел из строя. По Книге Памяти он числится погибшим в декабре 1941-го.
Более 40 лет назад довелось слышать высказывания одного земляка, что если бы немцы не кастрировали наших солдат, не обозлили бы этим наших мужиков, то Гитлер войну мог бы и выиграть. Эти слова я считал простым трёпом, т.к. доводилось читать, что фашисты стерилизацию проделывали, но лишь в виде научных экспериментов. Но оказалось, что в быту бывало всякое.
Лукьяненко Филипп Афанасьевич попал в плен и был определён с двумя поляками на работу к бюргеру в Восточную Пруссию. Деловой хозяин заглядывал им в рот на зубы, чтобы выбрать работников поздоровее. Его пятеро сынов воевали, и бюргер потребовал работников стерилизовать, чтобы ненароком его арийские снохи не родили кого-нибудь от пленных. Хозяин закрывал на ночь работников со скотом, но они умудрились от него бежать. Блуждали, блуждали, на день залезли в какой-то сарай, а оказалось, – вернулись, откуда и бежали. Филипп Афанасьевич видел с поляком, как бюргеры с ружьями привели третьего бежавшего поляка, долго его били и куда-то увезли. Ночью беглецы продолжили побег, попали в Польшу, участвовали в польском Сопротивлении, но после освобождения Филиппа Афанасьевича посадили за плен и работу на немцев в наш лагерь.
Иван Григорьевич Угаров по семейным сведениям погиб в 42-м под Воронежем. А по Книге Памяти он числится погибшим в августе 43-го и похороненным в деревне Мельничищи Хомутовского района Курской области. В Роговскую он прибыл 25-тысячником, был парторгом МТС. Его жена Прасковья Ивановна с шестью детьми в оккупацию находилась здесь, в доме раскулаченного Мартыся по переулку Белика. Полицейские держали его семью под постоянным контролем, и Прасковье Ивановне от них плетей перепадало.
Высоцкая Лидия Ивановна рассказывает, что последнее письмо от отца, Волошина Ивана Ивановича, было в декабре 44-го: отец писал, что сидит под дубом, а кругом летят пули. Некоторые слова в письме военная цензура вычеркнула. А чуть раньше на него пришла похоронка: погиб 14 ноября, похоронен на станции Вата в Венгрии. Волошины жили в колхозе Молотова, коровы в войну не имели и очень бедствовали. Кто-то сказал, что Иван Иванович находится в плену, и председатель колхоза Журавлёв их семью «ел поедом»: выдаёт колхозникам с кладовой муку по пуду или что другое, а солдатских жён Ксению Григорьевну Волошину и Прохоренко обделял, объясняя, что их мужья находятся в плену. У Волошиных и кур не было, а «куриный» налог приходилось выполнять, доставая яйца по знакомым. Лидия Ивановна и сейчас со слезами вспоминает: «Страшно вспомнить о том времени: сколько мы пережили, как тогда голодали». По Книге Памяти их отец действительно значится погибшим на фронте и похороненным в венгерской деревне Вата. Они писали в Маицкий уезд Венгрии, но ответа не было. А в плен попал тогда Максим Иванович Волошин, и пока он отбывал за это 10 магаданских лет, жена его бросила и уехала с двумя детьми в Северский район.
Кравец Конон Саввич по Книге Памяти числится пропавшим без вести в мае 43-го. Его дочь, Дарья Никоновна Игумнова, говорит, что отца мобилизовали в 41-м и писали то Никоном, то Кононом. Он погиб на киевском направлении: сослуживец Нененко Савва рассказал им потом о сильном бое, в котором погибло много солдат, и Конона Саввича он больше не видел. С военкомата его семье дали справку на льготы, с указанием номера войсковой части, а наши энергетики расшумелись, что это не документ для льгот. Дарья Никоновна с обидой рассказывает, сколько им попортили нервов, а ведь это был единственный документ об отце, доставшийся семье.
До войны на хуторе Причтовом жила большая семья Ивана Парфентьевича Чуйко. Сын Василий, 1920г.р., с 1940 года служил на ТОФе, а Николая, 1916 года, мобилизовали с началом войны. От Василия сохранилось несколько фронтовых писем, а от Николая – дочь Валентина.
Василий 10 февраля 1942 года писал сестре Марусе: письма приходят редко, и он их перечитывает раз пять на день. Просил выслать некоторые семейные фотокарточки, в том числе и знакомых девчат, т.к. «если бы ещё посмотреть на карточки, то совсем бы не так скучно было бы». Он успокаивал родных, что, если брата Колю на фронте видел сосед Кроливец Коля, то брат «ещё наверно пока жив и он будет жив, вы пока не волнуйтесь». И спрашивает: «…у вас немцы пленные есть или нету?».
1 мая 42-го Василий, ещё не зная, что война будет долгой, успокаивал в письме родных: «Вы все пишете, что проживаете хорошо, но это конечно неплохо, так и нужно жить, ибо сейчас время очень трудное, но всё же это чепуха, как нибудь это всё переживём, уничтожим гитлеровскую шайку и опять жить по старому начнем, и вернусь домой, если не прийдется пойти на фронт. Ну всё же жив буду, домой приду. К осени 42г. буду дома, поэтому вам сильно беспокоиться не надо…». Он просит отца не посылать ему денег, т.к. на службе на них нигде и ничего ему не купить: «…старайтесь сами жить как можно получше, ибо дальше ещё может быть труднее, но я пока ещё молодой, то я переживу все трудности, а вам будет очень тяжело…».
До армии Василий работал на элеваторе, и в письмах интересовался, кто теперь из знакомых машинистов там работает, но их уже всех забрали на фронт. А в августе 42-го и Василия с тихоокеанским пополнением направили на фронт. Кубань попала под оккупацию, наша спецгруппа при отступлении сожгла в Роговской мельницу, элеватор, нефтебазу. Иван Парфентьевич стал подпольщиком и снабжал роговских партизан свежими продуктами. Хотя в октябре партизанскому отряду пришлось расформироваться, кто-то заявил на Чуйко немцам, и те уже по морозу сожгли их дом. От расстрела спас сосед-полицейский Кроливец. А Василий гнал немцев дальше и в долгожданном большом письме домой 16 апреля 1943года писал, что с октября защищал Сталинград, был там ранен, успел получить легкое ранение в руку и спину, и опять воюет. Просил подробно описать, что было в Роговской при немцах, что они здесь натворили, т.к. он за всё отомстит «наглым собакам так, что они больше не пойдут на мою родную Кубань». Но это письмо попало в Роговскую лишь 7 июля, а через неделю пришло и его коротенькое письмо-треугольник от 21 июня с полевой почты 16450-в. Опять волнуется, как родные пережили оккупацию.
Последнее письмо от него было за 26 июля 1943 года. Пока наладилась переписка с освобожденными районами Кубани, первое письмо от сестры Маруси за 8 июля он получил 24 июля. Узнал про сожженную фашистами родную хату, и вообще, из письма понял, что ничего у родных хорошего нет теперь. Спрашивает, почем теперь продают здесь хлеб, масло, молоко и т.д., - «какая кубанская сейчас жизнь, и как элеватор, целый остался или нет?». Успокаивал родных: «…за мной сильно не волнуйтесь, жив буду вернусь, но фрицам я не буду давать покоя… как я им давал под Сталинградом, так что они не успевали удирать. Я за всё, что они вам наделали, за всё отомщу».
С сентября 43-го Ивану Парфентьевичу стали приходить стандартные ответы на запросы о пропавших сыновьях, что «на учёте погибших, убитых и пропавших без вести не числится». То же – в 44-м и в 45-м. 3 октября 1943 года в районной газете «Большевистская Кубань» была напечатана его статья «Как разбойничали фашистские людоеды». А 4 августа 1946-го в той же газете была статья об аресте руководства роговского элеватора. Голодное послевоенное время, «пустые» трудодни, и немало тогда народа пересажали за зерно, насыпанное в карман, за банку кукурузы для голодных детей, и т.д. Сообщения о таких арестах шли в газетах «пачками». Загремели председатели колхозов Герасименко, Журавлёв, Шевченко, пытавшиеся как-то помочь колхозникам выкрутиться из голодной беды. Элеватор тогда обвиняли в недосыпе вагонов. Сгинул и завскладом Заготзерна Чуйко.
По краевой Книге Памяти Чуйко Николай числится умершим в плену в апреле 1943 года, а Чуйко Василий – пропавшим без вести в мае 1943 года, хотя он в июне и июле писал домой письма.
(Статья опубликована 8 мая 2008г. в «Антиспруте», межрайонной газете г.Тимашевска).