В апреле 1927 года в огромной коммунальной квартире номер четыре, что на углу Раушской набережной и Балчуга, дым стоял коромыслом. У одного из соседей гулянка. Настоящее нэпманское застолье с тостами, чоканьем и крепкими напитками.
Посуду и недопитый алкоголь по мере сил уносят с глаз долой. На широкий кухонный стол кто-то водружает увесистый поднос с бокалами, на дне которых плескаются остатки вина. Взрослые возвращаются к гулянке, оставив эти бокалы без присмотра.
Тут-то на сцену и выходит пятилетняя Марионелла. Дочь маститого театрального режиссера Владимира Королева и актрисы Зои Козицкой жильцы квартиры уже давно называют не иначе как "Сатанеллой". Мелкая, юркая, с огромными глазищами. Она идёт на кухню, подтягивается на цыпочках к подносу и начинает дегустировать содержимое бокалов. Опустошила все остатки вина до последней капли.
Отец девочки напишет об этом в своем дневнике с присущей ему документальной точностью:
Попалась на проказе: в кухню вынесли на подносе бокалы (у соседа были гости). Гулька — тут как тут, налакалась вина. Видно, пила с удовольствием.
Четырехлетний ребенок, накачавшись соседским вином, выдает перед опешившими взрослыми настоящий театральный спектакль. Она заразительно хохочет, отплясывает посреди коридора так, что половицы трещат, и с выражением, комично растягивая гласные, декламирует стихи. Её даже в сон не тянет - напротив, подвыпившая Сатанелла требует продолжения банкета.
Девка разбитная страшно. Ревнива безумно — до матери, до меня никому не дает дотрагиваться. Очень веселая, энергичная, самостоятельная. Кокетлива вовсю — от зеркала не оторвешь.
Так описывал Владимир Королев взросление дочери в дневнике весной 1925 года. Она носилась по дорожкам, падала, расшибала колени в кровь, громко вопила и требовала поцеловать "где бо-бо", а потом вскакивала и снова неслась дальше, будто бы до этого и не падала вовсе. Необычное имя Марионелла не прижилось, как, впрочем, и "Сатанелла". В младенчестве она часто издавала звуки: "гу-ли, гу-ли". Вот родители и стали называть её Гулей, а с возрастом она и сама начала так представляться.
Уже в марте 1926 года эта четырехлетняя егоза приносит в дом свой первый заработок - два рубля за съемки в картине "Каштанка". За ней закрепляется статус юной кинозвезды, она снимается в фильмах "Бабы рязанские", "Дочь партизана", "Я люблю". Впрочем, никакой любви к кинематографу у неё нет. Подросшая Гуля запросто могла и отказаться от съёмок, если ей что-то не нравилось. В школьные годы она написала отцу:
Папчик, как я рада, что не буду сниматься в этой картине, потому что я выросла, а то уж очень плохой режиссер попался: я его совсем не понимаю, не живу тем, что он мне объясняет....
Почему ей вообще приходилось писать письма отцу? В советские времена в каждой биографии о ней и даже в знаменитой повести "Чётвертая высота" цензоры скрывали тот факт, что родители Гули развелись в начале тридцатых годов.
Отец, Владимир Королев, остается в Москве и женится на Варваре Ивановне. Мать, Зоя Михайловна, выходит замуж за композитора Филиппа Козицкого и уезжает с Гулей в Киев.
С этого-то момента и начинается переписка отца и дочери. В этих детских письмах проступает не только невероятная привязанность, но и какая-то совершенно взрослая, щемящая забота об отце. Она называет его "пусинька", "папчик" и "папулька". Узнав, что тот сидит без работы, Гуля отчитывает его за присланные деньги:
Зачем ты прислал 75 руб., ведь у тебя у самого нет денег, ведь ты без работы? Скоро пришлем тебе посылку.
Она умоляет его не тратиться на дорогие покупки к праздникам, объясняя, что гораздо приятнее будет получить что-нибудь такое, что он сделает своими руками.
Киевская жизнь идет своим чередом. Гуля учится в школе, занимается в бассейне - прыгает с семиметровой вышки, хотя до одури боится. Обрезает волосы и хвастается отцу:
Вчера пошла и постриглась под мальчика, думала, что мне будет плохо, но оказалось, очень хорошо, даже уши мои лопоухие не торчат.
Трясется перед школьными экзаменами:
Ура! Ура! Ура! Не какнула на алгебре, все решила правильно! Еще одно осталось пережить — это устная геометрия... На этой-то я, наверное, какну и какну основательно.
И тут же жалуется:
Ох, жизнь моя, жестяночка!.. Хочется к черту куда-нибудь уехать.
В 1938 году в её семье происходит беда. Новый муж Зои Михайловны, отчим Гули, которого она ласково называла Пылыпкой, попадает под каток репрессий по ложному обвинению.
Девочка-подросток пишет отцу в Москву страшные в своей обыденности строки:
У нас случилось огромное несчастье: сегодня ночью был арестован Пылыпко. Из НКВД пришли в 3 часа ночи и забрали его. Был обыск, всё здесь перевернули. Ох, и что это будет теперь? Везет нам, как утопленникам...
Её пугает не столько сам факт ареста, сколько последствия для матери, женщины болезненной и нервной. Гуля трезво оценивает ситуацию и понимает, что детство закончилось:
Мне, наверное, кроме того, что буду учиться, придется идти опять сниматься, так как здорово будет туго с деньгами.
Но отчиму тогда удалось вернуться домой - он быстро доказал свою невиновность, избавив падчерицу от необходимости зарабатывать на хлеб актерством.
Школьные годы заканчиваются, и вопреки надеждам матери на продолжение актерской династии, Гуля поступает в Киевский гидромелиоративный институт. Но настоящая, взрослая жизнь начинается не с лекций и чертежей, а с внезапного замужества.
Официальная, приглаженная версия из знаменитой повести "Четвертая высота" гласит, что мужем Гули Королевой был некий Сергей, героически погибший в первые дни войны. Но это не правда. На выпускном вечере в актовый зал школы вбежал её одноклассник Алексей Пятаков. Фамилия по тем временам - опасная. Он приходился племянником знаменитому наркому Пятакову, которого только-только расстреляли как шпиона и предателя Родины. Парень с порога заявил сверстникам:
- Братья, я прокаженный, со мной не якшайтесь!
Толпа школьников действительно его сторонилась, но Гуля шагнула вперед: "У нас прокаженных нет. Пошли танцевать".
Прошло несколько дней после выпускного и она объявила о том, что выходит за Алексея замуж. Родители закатили застолье, не поскупились на угощение, но жених на собственном празднике напился до беспамятства, и его пришлось уводить спать в комнату в самый разгар торжества.
В 1940 году Гуля пишет отцу в Москву бодрые строки:
С Алешкой живем дружно... Конечно, надо начинать самостоятельную, целеустремленную, полную радости, энергии и ответственности за обоих жизнь....
Правда, Гуля своевременно подаст на развод из-за беспробудных пьянок мужа, а с началом войны Алексея Пятакова как родственника репрессированных отправят в ссылку в Норильск.
И тогда же, летом 1941 года, Гуля рожает сына Сашу, которого домашние сразу окрестили Ежиком из-за забавно торчащих на макушке волосинок. С грудным младенцем на руках, матерью и отчимом она отправляется в эвакуацию в Уфу.
В глубоком тылу можно было бы отсидеться. У молодой матери с младенцем была неоспоримая бронь. Никто бы не стал бросать в неё камни и осуждать за то, что она не на передовой - сиди себе спокойно и воспитывай сына. Но Гуля принимает решение, которое навсегда впишет её имя в историю. Весной 1942 года, ничего не сказав матери, она идет в уфимский военкомат. Домой возвращается уже в военной форме. Ежика она решает оставить под присмотром своей матери.
Отцу в Москву летит торопливое письмо:
Я добровольно ушла в Красную Армию. Сейчас мы в Подмосковье, скоро выедем на фронт. Работы много. Первое время с непривычки тяжеловато. Сейчас привыкла... Зачислена я в медсанбат, а прикомандирована к политотделу дивизии, так как при нем есть бригада актеров, и я состою в ней.
И тут же двадцатилетняя девчонка объясняет, почему на это решилась:
Считаю, что в такое время, как сейчас, нельзя сидеть сложа руки и валять дурака. Надо завоевать себе право на жизнь.
В мае 1942 года Гуля в составе 214-й стрелковой дивизии едет на передовую. Дорога выдается холодной, она поёт во всё горло, срывает голос и может говорить только шепотом. И тут ей впервые приходится столкнуться с суровыми армейскими буднями. Недавняя модница жалуется в письмах:
Очень жалею, что я не взяла никакого платьица: всё время быть в форме тяжело, особенно в сапогах. Если бы были деньги, я бы себе тут что-нибудь сообразила....
Она учится стрелять, изучает оружие, самые первые стрельбы сдает на "отлично". Ездит на лошади, таскает условных "раненых" на учениях, стирая ноги в кровь. Выступает с концертами перед бойцами. Но сквозь браваду, сквозь восторженные рассказы о фронтовом братстве рефреном бьется дикая, щемящая тоска по оставленному в Уфе ребенку.
Её фронтовые треугольники, летящие в Башкирию, полны материнской боли.
Как вы там? Как Ежулька? Крепенько, крепенько его от меня поцелуйте, приласкайте.
Гуля умоляет прислать ей фотографии сына:
Очень скучаю без Ежика. Как увижу где малыша, так и встает сынишка перед глазами. А иногда ночью проснусь, и мне кажется, что он со мной рядом. Наверное, уже сам под стол пешком ходит.
Она живет от письма до письма. Требует от родных подробностей, сердится, когда почта задерживается. Санинструктор, которая совсем скоро начнет вытаскивать солдат из-под шквального огня, пишет в далекую Уфу пронзительные строки:
Ежулька, расти большой и здоровенький. Учись скорее писать, чтобы ты мог сам мне писать. Ведь мать сейчас уже командир Красной Армии, защищает твой покой и сладкие детские сны.
Гулю определили в медсанбат, который располагался километрах в пяти позади линии фронта. Но отсиживаться в относительно безопасном тылу она не желала и при любой возможности рвалась на самый край, под пули. За эти самовольные отлучки на передовую ей регулярно доставалось от командира, строгого генерала. Он отчитывал дерзкую девчонку и убеждал, что впереди у неё ещё очень много работы, но удержать её на месте было невозможно.
Смерть бродила рядом постоянно, порой принимая совершенно абсурдный вид. В один из солнечных июльских дней их подразделение прибыло в очередную деревню. На рассвете уставшие бойцы забились в большую конюшню - вперемешку повозки и люди. Гуля улеглась прямо на полу рядом со старшиной и мгновенно провалилась в сон. Разбудил их грохот разрывающихся авиабомб. Деревянный сарай ходил ходуном, с потолка летела штукатурка, со звоном сыпались выбитые стекла. В этот момент Гуля толкнула старшину в бок и деловито попросила: "Ты хоть перед смертью закурить дай". Старшина гавкнул: "Уйди ты, не до этого!". Но папиросу всё же протянул.
Если к собственному страху можно было как-то притерпеться, выработав циничную фронтовую броню, то к чужому горю привыкнуть не получалось. Однажды ей довелось перевязывать шестимесячного ребенка. Мать младенца погибла во время обстрела, а самому малышу осколком перебило спину. Гуля бинтовала крошечное тело, заливаясь слезами, а ребенок даже не плакал - он только смотрел на неё огромными страдальческими глазами и тяжело-тяжело вздыхал.
В боях же она демонстрировала какое-то абсолютное, первобытное бесстрашие. Во время очередного наступления Гуля прыгнула на бруствер вражеского окопа и угодила ногой прямо на зажигательную бутылку. Стекляшка с горючей жидкостью рванула, и девушка вспыхнула факелом. К ней тут же бросились саперы с лопатами - самый надежный способ сбить такое пламя в полевых условиях заключается в том, чтобы перекрыть кислород, попросту закопав человека по голову в землю. Но пока бойцы бежали к ней, она успела сорвать с себя сапоги и брюки, самостоятельно затоптала огонь, и когда саперы оказались рядом, уже невозмутимо натягивала обгоревшие штаны обратно. Обожженная нога распухла так, что сапог налезть не смог. И она пошла дальше в бой разутой, а нормальную перевязку сделала себе только тогда, когда схватка закончилась. Ожог после этого случая заживал больше месяца. В письмах Гуля извинялась перед мамой, что не обратилась в санчасть сразу: "Ты извини и не волнуйся. Сейчас всё нормально - этой ногой хоть чечётку отбивай. Война есть война. Времени тут ой как не хватает".
И при всем этом аду она оставалась обычной молодой девушкой, рефлексирующей по поводу внешности. Разглядывая себя в зеркале, она искренне удивлялась и жаловалась в письмах домой:
Я думала, на мою полноту хоть война подействует. Ничего подобного! Никакого впечатления! Такая же толстушка!
Вокруг всегда вились мужчины, многие пытались ухаживать, но она отшивала кавалеров: "Некогда теперь заниматься такими вещами". В Гулю влюбился даже командир части. Золотой человек, с которым они вместе под градом пуль вытаскивали из-под носа у немцев раненого комиссара. Она честно сказала, что никаких чувств у неё нет, но она всегда останется ему верным боевым другом. И командир отступил, сказав, что готов любить её просто как крепкую подругу.
А бойцы её буквально обожали. Когда у Гули наступил день рождения, в её честь целый артиллерийский полк дал массированный залп по немецким позициям. А вечером, когда пальба улеглась, повар испек пироги, старательно выведя на одном из них кремом: "Будущему гвардейцу". Точно так же, огнем из всех орудий, полк отметил и день рождения её маленького сына Ежика. В тот день солдаты отбили яростную немецкую контратаку, заняли населенный пункт, а после сами подошли к ней и с гордостью доложили, что сделали это специально в честь её любимого малыша, по которому она безумно скучает.
В 780-м стрелковом полку служили ещё три девушки. Две из них безвылазно находились в санитарной роте, третья дежурила на узле связи при командном пункте. И только Гуля каждый день, как по расписанию, обходила все подразделения на самом переднем крае. Для измотанных, ежечасно ждущих гибели солдат она стала чем-то гораздо большим, чем просто медик с сумкой наперевес.
Меня каждый день наперебой приглашают куда-нибудь кушать, стараются узнать, что я люблю, и к моему приходу приготовить. Всё это внимание мне страшно дорого. Один взвод хвастается перед другим, сколько я у них была, что рассказывала, сколько спела песен. И если я уделю кому-нибудь больше внимания, чем всем остальным, на меня обидятся сотни. Я напоминаю Таню из рассказа Горького «Двадцать шесть и одна», только, конечно, не с такой концовкой... Но уж если кого отругаю, то он долго потом передо мной извиняется. Если я день где-нибудь не была, уже звонят по телефону из разных концов. Узнают, что со мной, цела ли.
Осенью 1942 года бои на подступах к Сталинграду превращаются в сплошную мясорубку. Гуля пишет домой торопливые письма, в которых просит прислать свежую фотографию сына и по-матерински тревожится, выпрямились ли у маленького Ежика ножки. В редкие минуты затишья она поет уставшим бойцам свою любимую "Землянку": "А до смерти - четыре шага...". Как-то вскользь она обмолвилась отцу: "Я пока совершенно здорова, но что будет в следующую минуту, сказать не могу. Везёт, везёт, но боюсь, что довезётся так, что света белого не увижу".
Последний её бой прошёл 23 ноября 1942 года неподалеку от хутора Паньшино. Шла изматывающая схватка за ничем не примечательную степную высоту 56,8. Бойцы стрелковой роты цеплялись за землю и удерживали этот рубеж двадцать часов подряд. Гуля, ползая под шквальным свинцовым огнем, вытащила на себе пятьдесят тяжелораненых солдат и командиров.
Когда в живых осталась лишь горстка людей - всего шесть человек, а немцы начали смыкать кольцо, двадцатилетняя девчонка поднялась во весь рост. Она рванула вперед, запрыгнула во вражеские окопы и закидала немцев гранатами, лично уничтожив пятнадцать фашистов. В этом бою она получила смертельное ранение, но продолжала стрелять и драться до самого конца, пока не закрылись глаза. Спустя сутки, 24 ноября, в Москву придёт её последнее письмо, которое отец откроет, даже не подозревая, что его дочери больше нет...
В 1954 году пожилой, седеющий мужчина педантично укладывал в картонную коробку странные, казалось бы, вещи. Подарок давно забытой соседки по коммунальной квартире - серебряный царский двугривенный. Крошечный клеенчатый браслетик из родильного дома. Прядь мягких детских волос, оставшуюся после самой первой стрижки. Бумажный рубль - часть первого гонорара, заработанного четырехлетней дочерью за съемки в кино. Этим седым мужчиной был Владимир Данилович Королев. Известный театральный режиссер бережно паковал всю оставшуюся у него жизнь, чтобы отправить её почтовой посылкой в музей обороны Сталинграда.
Владимир Данилович вложил в ту коробку сопроводительное письмо с отчаянной припиской:
Очень прошу вас отнестись к нему с тем же вниманием и заботливостью, с каким я его собирал... Если весь материал покажется вам не нужным, очень прошу вас выслать его мне обратно.
Он собирал весь этот материал с вечера 8 сентября 1922 года, когда отпросился с репетиции в театре, взял извозчика и мчался к жене, у которой внезапно отошли воды. Теперь, спустя тридцать с лишним лет, письма дочери и его дневниковые записи, фиксировавшие каждую разбитую коленку, дерзкую выходку и выпитый тайком бокальчик соседского вина, превращались в музейный экспонат.
Оставшиеся годы Владимир Королев посвятил одному делу - он не давал памяти о дочери стереться. Переписывался с её однополчанами, ходил по школам, бесконечно выступал на пионерских сборах, рассказывая о том, какой была его Гуля. Для страны она медленно превращалась в Героя, шагнувшего под пулеметный огонь. Для него - навсегда осталась Гулюшкой, которая когда-то прибегала к нему ночью босиком в одной рубашонке, забиралась под мышку и жаловалась: "Скучно мне одной спать".
А у матери Гули, актрисы Зои Михайловны Козицкой, после 1942 года была совсем другая ноша. Болезненная, стареющая женщина осталась в чужом эвакуационном городе с крошечным внуком. И когда с фронта перестали приходить треугольники со штемпелем полевой почты 1682, именно этой ранимой театральной актрисе пришлось сцепить зубы и растить сироту.
Зоя Михайловна вместе с отчимом Пылыпкой вытянули мальчика. После войны они вернулись в Киев. Тот самый Саша-Ежик, ради которого Гуля отбивала атаки у хутора Паньшино и которому строгим слогом наказывала расти "мужчиной, а не плаксой-девчонкой", окончил школу и стал врачом-анестезиологом высшей категории. Он, как и мать, спасал людей, но не на передовой, а в железнодорожной больнице. Стал отцом - в его семье родились близнецы Оля и Алеша. И наотрез отказался общаться со своим биологическим отцом, спившимся и опустившимся после лагерей Алексеем Пятаковым, а после его смерти в 1972 году даже не пришел на похороны. Сам же Ёжик ушёл из жизни в 2007 году.
Память о самой Гуле на её родине, в Киеве, постепенно безжалостно сотрут. Улицу её имени ликвидируют ради постройки очередного безликого универсама. Мемориальную доску на фасаде родной 47-й школы так и не повесят, несмотря на просьбы её бывших одноклассников. А из фондов детских библиотек потихоньку исчезнут зачитанные до дыр томики "Четвертой высоты". Для детей срочно требовались совсем другие "кумиры".
Не важно. Главное, что мы её помним.
Дорогие читатели, спасибо за внимание, лайки, комментарии и подписки на канал!