Я думала, что самое сложное — это привыкнуть к роскоши. К мраморным полам, к горничной, к машине с водителем. Но самое сложное оказалось другим. Смотреть, как чужой мужчина учит моего сына завязывать шнурки. Как он поправляет ему воротник. Как называет его «боец». И чувствовать, что он любит моего ребёнка больше, чем родной отец.
Третью ночь в особняке я снова не спала.
Не потому, что было страшно или неуютно. Наоборот — кровать оказалась настолько удобной, что спина перестала болеть впервые за несколько лет. Одеяло пахло лавандой, за окном шумел город, и где-то внизу тихо работала система климат-контроля.
Я не спала, потому что думала.
Думала об Окуневе. О том поцелуе в лоб — лёгком, почти невесомом, который заставил моё сердце биться так, будто я пробежала марафон. О том, как он смотрел на меня через стол. О том, что сказал: «Вы меня спасаете».
— Глупости, — прошептала я в темноту. — Кого я могу спасти? Я — никто.
Но внутри, глубоко-глубоко, шевелилось что-то тёплое. То, что я пыталась задушить ещё полгода назад, когда Андрей выставил нас на улицу. Надежда.
— Не смей, — приказала я себе. — Не смей надеяться. Он — олигарх. Ты — никто. У него будут другие.
Я закрыла глаза и провалилась в сон.
Утро нового дня
В восемь утра меня разбудил шум.
Я спустилась на первый этаж и замерла в дверях кухни.
Окунев стоял у плиты. В белой футболке и домашних штанах — без костюма, без галстука, без своей обычной брони. Он выглядел моложе. Проще. Опаснее — потому что домашний Окунев казался более настоящим, чем офисный.
— Вы что делаете? — спросила я, глупо моргая.
— Завтрак, — ответил он, не оборачиваясь. — Яичница с беконом. Тима попросил.
— Тима попросил вас приготовить завтрак?
— А что такого? — он повернулся. — Мальчик сказал, что хочет «настоящие мужские яйца». Я решил не спорить.
Я поперхнулась воздухом.
— Он имел в виду яичницу.
— Я понял, — усмехнулся Окунев. — Не волнуйтесь, я адекватный.
Он поставил передо мной тарелку. Яичница была идеальной — желтки целые, белок поджаристый, бекон хрустящий. Рядом — тосты с маслом и чашка зелёного чая.
— Вы умеете готовить? — удивилась я.
— Я десять лет жил один, — он сел напротив. — Если бы не умел — умер бы с голоду.
— А Клавдия Петровна?
— Она приходит к девяти. А я просыпаюсь в шесть. Три часа голодным не сижу.
Мы ели в тишине. Странной, но не неловкой — скорее, домашней. Как будто так было всегда. Как будто мы не чужие люди, которые познакомились две недели назад.
— Понкратова, — сказал он, доедая. — У вас масло на щеке.
Я провела рукой по лицу — и правда, кусочек масла прилип к скуле.
— Спасибо, — смутилась я.
— Не за что.
Он смотрел на меня. Долго. Пристально. Так, что я опустила глаза.
— Вы сегодня очень красивая, — сказал он вдруг.
— Я не накрашена.
— Я заметил.
Обед в большом доме
В обед Окунев сказал, что мы будем есть в столовой.
— В столовой? — переспросила я. — Но там огромный стол на двенадцать персон.
— Именно, — он кивнул. — Хватит прятаться по углам. Мы — семья. Должны вести себя как семья.
Это слово — «семья» — резануло слух. Семья. У меня не было семьи уже полгода. И вот теперь этот чужой мужчина говорит, что мы — семья.
— Тима, — позвала я сына, который скакал по гостиной. — Мы идём обедать.
— В ресторан?
— Нет, в столовую.
— А что такое столовая?
— Большая комната с большим столом.
Тима вытаращил глаза. Он никогда не видел столовой. Только кухню в хрущёвке, где стол был настолько маленьким, что локти упирались в стену.
Столовая оказалась именно такой, как я себе представляла — огромной, с дубовым столом на два метра, с тяжёлыми стульями, с хрустальной люстрой, которая переливалась в лучах солнца.
— Садись, боец, — Окунев указал Тиме на стул рядом с собой.
— А можно я сяду рядом с мамой? — спросил Тима.
— Мама сядет с другой стороны. Я буду посередине.
— Как настоящая семья? — не унимался Тима.
Окунев посмотрел на меня. Я — на него.
— Как настоящая, — сказал он.
Клавдия Петровна подала суп — куриный, с лапшой, домашний. Тима начал чавкать.
— Не чавкай, — сказал Окунев.
— Почему?
— Потому что некультурно. Ешь с закрытым ртом.
— А мама разрешает чавкать.
— Мама добрая. А я строгий, — Окунев взял свою ложку. — Но доброта без строгости — это вседозволенность. А строгость без доброты — это жестокость. Поэтому я буду и тем, и другим. Запомни, боец.
Тима кивнул и перестал чавкать.
В этот момент я поняла, что Андрей никогда не учил сына ничему. Он вообще не интересовался его воспитанием. Максимум — бросал на бегу: «Тим, не шали». А Окунев за один обед объяснил ему больше, чем родной отец за пять лет.
Мне стало стыдно. Не за сына — за себя. Потому что я позволяла своим страхам мешать сыну расти.
— Ты — моя опора, — вдруг сказал Тима, глядя на Окунева.
— Что?
— Мама сказала, что опора — это тот, кто защищает. Ты защищаешь нас. Значит, ты — опора.
Окунев замолчал. Казалось, что он даже перестал дышать.
— Спасибо, боец, — сказал он наконец. — Я постараюсь оправдать.
Флэшбек из его прошлого
После обеда Окунев ушёл в кабинет. А я задержалась в столовой — помогала Клавдии Петровне убирать посуду.
— Вы на него посмотрите, — сказала она, кивая в сторону кабинета. — Расцвёл.
— Кто?
— Алексей Петрович. Я его десять лет знаю. Никогда таким не видела.
— Каким?
— Живым. — Она вздохнула. — Он после смерти жены будто умер сам. Работа, работа, работа. Ни женщин, ни друзей. Так и жил — роботом. А вы пришли — и он ожил.
— Я не причём, — сказала я тихо. — Он сам…
— Причём, — отрезала Клавдия Петровна. — Я вижу, как он на вас смотрит. И уж поверьте, старухе, — она усмехнулась, — я за свою жизнь много чего повидала. Он любит вас. И вашего мальчика.
Она ушла на кухню. А я осталась стоять с тряпкой в руках и смотреть на закрытую дверь кабинета.
Любит.
Это слово было слишком большим для меня.
Вечерняя тренировка
Когда стемнело, Окунев вышел из кабинета, переоделся в спортивный костюм и позвал Тиму.
— Идём, боец. Покажу тебе тренажёрный зал.
— А мама?
— Мама отдохнёт.
Я хотела возразить, но Тима уже бежал за ним, на ходу снимая тапки.
— Не слишком нагружайте, — крикнула я вслед. — Ему только пять!
— Будет не больше, чем нужно, — ответил Окунев, не оборачиваясь.
Я пошла за ними — просто из любопытства.
Тренажёрный зал оказался в подвале — зеркальные стены, коврики, гантели, беговая дорожка. Окунев посадил Тиму на маленький велотренажёр и показал, как крутить педали.
— Десять минут, — скомандовал он. — Без остановок.
— А если устану?
— Отдыхай пятнадцать секунд и продолжай. Настоящие мужчины не сдаются.
Тима крутил педали, высунув язык от усердия, а я смотрела на них и не узнавала ни этого мужчину, ни своего сына.
Они были похожи. Не внешне — Тима копия Андрея: светлые волосы, голубые глаза, веснушки на носу. Похожи они были движением. Жестами. Упрямым взглядом.
— Не смотри так, — сказал Окунев, заметив мой взгляд. — Я не отниму его у тебя. Я буду только рядом.
— Почему вы это делаете?
Он подошёл ближе.
— Потому что я люблю его, — сказал он тихо. — А тебя — ещё больше. Но боялся признаться.
— Алексей Петрович…
— Лёша, — перебил он. — Меня зовут Лёша. Для тебя. Для вас обоих.
Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле. А Тима беззаботно крутил педали и напевал песенку из мультфильма.
— Лёша, — повторила я, пробуя имя на вкус. — Слишком просто для такого, как вы.
— Я не такой, как кажусь, — он усмехнулся. — Я обычный мужик, который боится одиночества и смерти. И который наконец нашёл то, что искал.
Он взял мою руку.
— Не торопись, — сказал он. — Я подожду. Я умею ждать.
В этот момент зазвонил телефон. Номер Андрея. Я взяла трубку, отошла в сторону.
— Я забрал заявление, — сказал он без приветствия. — Но это не конец, Ларка. Я найду способ уничтожить тебя.
— У тебя ничего не выйдет, — ответила я спокойно. — Потому что теперь я не одна.
Я повесила трубку и вернулась в зал. Тима всё так же крутил педали. Окунев стоял рядом, подбадривая его. И в этот момент я поняла: я готова.
— Лёша, — сказала я. — Давай поженимся.
Он поднял голову. В глазах — удивление, счастье, страх.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Не сейчас, — сказал он. — Сначала выиграем суд. Потом купим тебе кольцо. Настоящее. Я хочу, чтобы ты была моей женой, а не спасением от нищеты.
Я хотела возразить, но он покачал головой.
— Я подожду, — повторил он. — Ты станешь моей. По-настоящему.
Продолжение следует...