Осенью 1892-го года, среди прочей канители мелких уголовных дел, разбиравшихся в камере коломенского мирового судьи, рассмотрено было обвинение крестьянки Муравьевой, временно проживавшей в Коломне, которой инкриминировали кражу коровы у односельчан. Корову обнаружили у неё во дворе, так что, не разводя долгих дебатов, судья приговорил Муравьеву к 6-ти месяцам тюремного отделения, и отпустил с Богом, велев ей идти домой, в деревню, собраться для полугодовой отсидки, и явиться в городское полицейское Управление к назначенному сроку.
Так всё и было! Муравьева пришла в Управление с узелком в руках, доложила о себе дежурному, у которого уже было предписание на её счет, присланное из суда. Он распорядился отконвоировать осужденную в тюремный замок, поручив это дело двум городовым, старшим из которых был Матюнин.
По прошествии с того дня четырех месяцев по Коломне пополз слух о том, что приговоренная к тюремному заключению Муравьева гуляет на воле, и что её даже видели на базаре. Вернее, слух этот принес в Управление доблестный старший городовой Матюнин, доложив приставу, что слыхал, мол, он об этом во время своего дежурства, при обходе городского рынка.
Пристав немедленно дал знать в тюрьму, чтобы там проверили, - не сбежала ли у них арестантка Муравьева? Но оттуда доложили, что все заключенные в наличие, в соответствии со списком. На всякий случай полицейское начальство распорядилось отправить наряд на дом к Муравьевой, и к немалому удивлению всех причастных к этой истории, городовые застали дома похитительницу коровы, которая, по идее, должна была бы по приговору суда томиться в заключении, занятую обычными домашними делами.
***
Муравьеву снова арестовали и отвели в Управление, где на первом же допросе она всё рассказала «как на духу». Не думая запираться, всю основную вину она валила… на старшего городового Матюнина! По словам арестованной, она знала его уже более 5-ти лет, и, когда суд приговорил её к тюремному заключению, она, отпущенная домой из камеры мирового судьи, встретилась со своим знакомым, и просила того как-нибудь помочь ей избежать отсидки. Матюнин взялся «устроить дельце», посоветовав Муравьевой найти какую-нибудь женщину, которая согласилась бы посидеть в тюрьме вместо неё. За подмену арестантки Матюнин затребовав гонорар в 20-ть рублей, и Муравьева сразу же выплатила 15-ть, остальное посулила отдать позже, а сама она кинулась к своей тетке, Кудрявцевой, которая уж кой год вдовствовала. Дочь её вышла замуж, жила тетушка одиноко и большого хозяйства не вела, а потому вполне могла и посидеть «на казенных харчах», без особого ущерба для себя. Муравьева пала в ноги Кудрявцевой, прося пожалеть её детей, и «маненько посидеть вместо неё», и так уговаривала, что та согласилась.
Подмену они произвели по дороге в тюрьму, куда поначалу Муравьеву повели двое городовых – Матюнин и ещё один. Идти-то было два шага – тюрьма и полицейское управление стояли по соседству, вот Матюнин и сказал своему напарнику, что сам отведет арестантку, а того как старший наряда отпустил в трактир попить чаю. Оставшись вдвоем с Муравьевой, они завернули за угол, где их поджидала Кудрявцева с точно таким же арестантским узелочком в руках, что был у племянницы. Обмен произошел, Муравьева поспешила скрыться, а вместо неё тетя потопала под конвоем Матюнина в городской тюремный замок, где её приняли за милую душу, и записав в книге учета как Муравьеву и посадили в камеру.
***
Ничего удивительного в этом нет. Тогда фотографий в делах не было, а про дактилоскопию ещё и в Париже не слыхали, так что личность арестантов определяли очень просто: откликнулся на названное имя, значит, он и есть! Был ещё, правда, «бертильонаж» - метод идентификации, основанный на системе измерений частей тела по системе французского судебного эксперта Бертильона - но его применяли только в сыскной полиции. В тюрьме «бертильнаж» не производился – туда присылали готовую учетную карточку. Муравьеву судил мировой судья, дело было мелким, и в отношении такого рода правонарушителей «бертильонаж» не производили – слишком много возни. Описание примет, имевшееся в деле, помешать подмене не могло - Муравьева и Кудрявцева внешности были самой заурядной, а то, что одна была чуток постарше, так, что с того!? Кто её рассматривал?! Чай, не жениться на ней было надзирателю! Да к тому же, ладно бы она из тюрьмы выскользнуть стремилась, так ведь нет, совсем наоборот! Что же тут думать - раз уж назвалась груздем, так и полезла в кузов! Количество арестантов сошлось, во время перекличек отзывалась она на фамилию Муравьевой безошибочно, пайку получала исправно, нарушений режима не было, - чего ещё можно требовать начальнику тюрьмы от арестантки, сидящей по пустяковому делу?
Такие вот «подмены» в русских тюрьмах случались довольно часто. Подобным образом опытные преступники «соскакивали на этапе», и вместо каторги шли на поселения, откуда легко бежали. Видавшее виды тюремное начальство удивляло другое. Обычно такие номера проворачивали опытные воры, авторитетные «Иваны», да и то, на пересылках, при движении на этапах и в прочих местах, где контингент меняется у конвойных. А тут две неграмотные бабы обвели всех вокруг пальца прямо на месте отбытия наказания!
***
Выслушав чистосердечное признание Муравьевой, полицейское начальство распорядилось доставить из тюрьмы Кудрявцеву в Управление для допроса и опознания. Но добились своего далеко не сразу, ибо Кудрявцева, как говорится: « ушла в глухой отказ» - твердила как попугай, что Муравьева это она самая и есть, и при этом кощунственно божилась, говоря заведомую неправду. Уж и так с нею говорили и эдак, уговаривали и стращали, а она, видя в этом лишь «хитрые подходцы», стояла на своем. Даже когда ей устроили очную ставку с Матюниным и племянницей, железная тетка «не раскололась», с бабьим упорством отрицая очевидное. Наконец, упревший ею пристав приказал привести её родную дочь, которая опознала в «Муравьевой» свою мать Кудрявцеву. Для протокола это вполне годилось, и вскоре тетка с племянницей поменялись местами – Муравьева пошла отбывать свои положенные полгода, а её отсидевшая две трети срока тетя, «откинулась с кичи» и побрела до дому, сопровождаемая дочерью.
***
Тем временем, полицейское начальство взялось за Матюнина, спрашивая того: как эту историю понимать? Муравьева в своих показаниях утверждала, что Матюнин весь сыр-бор поднял из-за того, что она так и не отдала ему тех 5-ти рублей, которые осталась должна за произведенную подмену. Матюнин же не хуже Кудрявцевой уперся как бык, отрицая все обвинения, утверждая, что Муравьева его нарочно оговаривает, чтобы скрыть своего подлинного соучастника, – он же её ни в какую тюрьму не отводил и знать ни о чем не знает. Знакомства своего с Муравьевой не отрицал, но утверждал, что с тех пор, как её осудили, в городе не видел, а как услыхал на рынке, что она неведомо каким образом оказалась на воле, так и доложил.
- Как же так ты не отводил, когда тебе было приказано конвоировать!» – орало на него начальство.
- Не могу знать! – рявкал в ответ Матюнин, тараща глаза, как учил его ещё в солдатчину унтер-офицер: - Никак нет, ваше благородие! Никуда я её не конвоировал и приказа такого не получал!
- Кто дежурил в тот день!? Так вас, и напополам разъэдак! – гремело начальство.
- Не могу знать, про какой день изволите спрашивать! - чеканил в ответ Матюнин.
Кинулись опрашивать других полицейских, но дело-то было мелкое, да четыре месяца назад, кто же мог припомнить? Оказалось, что никакой записи поручения городовым сделано не было, и никаких свидетельств конвоирования Муравьевой в тюрьму городовыми из Управления, вовсе не отыскалось. Так получалось, что словно невесть каким чудом она сама оказалась в стенах тюрьмы, обернувшись там своею теткой!
И в тюрьме не припомнили, кто именно приводил «Муравьеву» четыре месяца назад, а подпись в приемной ведомости была крайне неразборчивой, сделанной замусоленным химическим карандашом. Не подпись, а какая-то закорючка, которую Матюнин не признал своею.
Дело кончилось тем, что, устроив подчиненным колоссальный «разнос», полицейское начальство города распорядилось отдать Матюнина под суд, и тем успокоилось. Суд же, не найдя веских доказательств и прямых улик получения взятки именно Матюниным, а не каким-то иным городовым, допустившим подмену, обвиняемого оправдал, и дело это закрыли.