Олимпийский чемпион Мельбурна по классической борьбе, фронтовик и орденоносец в воспоминаниях сына, учеников и земляков.
Русскими богатырями сейчас в заголовках называют тех, кто кого-то нокаутировал или поднял какой-то очень большой вес. Когда есть бурное проявление человеческой силы. Хотя, если брать за основу образ, заложенный в картине Васнецова, русский богатырь прежде всего — тот, кто землю свою защищает. И мы хотели бы рассказать вам о человеке, который вобрал в себе все те ассоциации с русским богатырем, какие могут возникнуть у нашего человека. Вырос в подмосковной деревне в крестьянской семье, обладал гигантской силой, героически воевал с гитлеровской Германией, стал олимпийским чемпионом по борьбе в тяжелом весе, несмотря на ранения. Это Анатолий Парфенов.
В Москве мы встретились с его сыном Владимиром и учениками — великим борцом, олимпиоником Николаем Балбошиным и мастером спорта по трем видам борьбы Виктором Кириным. Созвонились с олимпийской чемпионкой Мельбурна харизматичной Лидией Ивановой. Съездили на родину Парфенова — в деревню Дворниково, где поговорили с местными. Анатолий Иванович умер еще 33 года назад, но его там хорошо помнят. Да и как забыть настоящего русского богатыря?
Дед Парфенова вытаскивал застрявшие повозки, у матери был рост за 180 см и 44-й размер ноги
Парфенов родился 17 ноября 1925 года. Сейчас Дворниково — это Воскресенский район Подмосковья, а тогда — Бронницкий уезд Московской губернии. Есть стереотип, что, раз живешь крестьянской жизнью, ты сильный физически. Но нужно учитывать, как тяжко было нашим крестьянам в 20-е и 30-е годы, какие проблемы были с питанием. Например, в музее сибирского Минусинска есть такая любопытная информация: «Более трети мужчин (в 20-е годы. — Прим. «СЭ»), призываемых на военную службу, отсеивались медицинскими комиссиями по состоянию здоровья. Даже в советское время относительно легкие нормативы для курсантов военных училищ (три раза подтянуться на перекладине) были непреодолимы для многих выпускников». У Парфенова же сила была не просто наработанная крестьянским трудом, сила у него была природная. Это генетика: мать ростом 180, отец бочки поднимал, дед и вовсе был редким силачом.
«Когда лошадь везла воз с сеном и застревала, прадедушка (т. е. дед Анатолия Парфенова. — Прим. «СЭ») распрягал ее, брал оглобли в руки — и вытаскивал воз, — говорит Владимир Парфенов. — И еще приговаривал: «Куда тебе, я-то еле вытаскиваю». Это моя бабушка рассказывала — она 1899 года рождения. Анатолий Иваныч, конечно, немножко послабже был — воз сена за оглобли он бы не вытащил. Но он зато мог... В 56-м, после Олимпийских игр, ему выдали «Победу». И когда его «Победа» застревала — при въезде в деревню грязь была, дорога была тракторами испорчена — он брал ее за задний бампер, доставал из колеи и переставлял. Те, кто это видел, и сейчас еще живы.
Отец Анатолия Иваныча, мой дед, умер от язвы желудка, ее в то время, видимо, плохо лечили. Его прооперировали, и он вышел на работу. Работал в торговой промышленности. Поднял бочку — он тоже был очень сильным, — и у него шов послеоперационный разошелся. Пошло загноение, сепсис. Воспитывался Анатолий Иваныч мамой. В основном все сельское хозяйство на себе и тащил. У него еще была сестра. Тоже помогала. Тоже крупная. 180 с чем-то ростом. А у матери его 44-й размер ноги был — и тоже за 180. Большая, мощная крестьянская рука. Представляете, какая женщина?»
Все шестеро братьев матери Парфенова погибли в ВОВ. Он сам вступил в РККА уже в 16 лет — приписал себе год
Грянула Великая Отечественная, и в октябре 42-го совсем еще юный Толя Парфенов был зачислен в Красную армию. Чтобы отправиться на фронт, сказал, что он не 25-го года рождения, а 24-го. Так в паспорте у него и было написано до конца жизни — что он на год старше, чем есть на самом деле.
«Он так рано на фронт ушел, потому что ребята, с кем он дружил, с его улицы, — все были старше его на год, — рассказывает Владимир Парфенов. — Он 25-го года, а они 24-го. Пришел в военкомат, сказал, что где-то потерял свидетельство о рождении, это метриками называлось. Смотрят — высокий, здоровый парень. «Какого года?» — «1924-го». Так он и ушел на фронт — со всеми. Многие не вернулись. Кто живой остался — все его ждали в деревне на День Победы».
Факт, который ранее нигде не разглашался и который можно назвать шокирующим: у матери Анатолия Парфенова было шестеро братьев — и все они погибли на фронте.
«Они все из одной деревни. Вот такие были потери... — вздыхает Владимир Парфенов. — А у нее сын — Анатолий Иваныч. Все друзья ушли на фронт, а он один остался. И он: «Как я один? Я тоже пойду!» Мать боролась за то, чтоб его не отпустить: «Куда ты идешь? Там братья мои!» Тогда они еще не все погибли — кто-то погиб в 41-м, кто-то в конце войны. Но нет, он все равно пошел, уперся, был настойчивым, своего добивался. Раньше четко было — без обучения тебя на передовую не пошлют. Анатолий Иваныч обучился и начал участвовать в боевых действиях в 43-м. Попал он на Орловско-Курскую дугу. Мать в церковь ходила, молилась — чтобы он домой пришел живой».
«Немцы обрушили на нас такой шквал огня, что, казалось, вода закипела...»
РККА выиграла грандиозную Курскую битву и двинулась дальше. Парфенов воевал
в составе 208-го полка 69-й гвардейской стрелковой дивизии. С тяжелыми боями освободив Глобино, что в Полтавской области, в начале октября 43-го дивизия вышла к Днепру — возле поселка Градижск. О форсировании Днепра сам Анатолий Иванович рассказал в 75-м — в интервью журналисту «Советского Спорта» Дмитрию Иванову:
«С наступлением кромешной темноты на лодках и плотах мы отчалили от левого берега к правому. Только начали переправляться, как нас обнаружили. Ослепили прожекторами. И такой немцы обрушили на нас шквал огня, что, казалось, вода закипела. Волны захлестывали борта перегруженных лодок, и многие бойцы, даже не раненые, шли ко дну...
Назад пути не было. Немногие добрались до песчаной косы правого берега. Я плыл и плыл, пока не почувствовал под ногами дно. Встал — вода по шею. Выбрался и окопался с оставшимися в живых... До вражеских позиций было метров 100-150. Передали по цепи: «Как только заиграют «катюши» — идти в атаку!» И вот на зорьке заревели «катюши», и мы поднялись. Спринтерскую дистанцию в атаке с криком «Ура!» преодолели за считанные секунды и ворвались в траншеи гитлеровцев. В рукопашных схватках очистили позицию и заняли полукруговую оборону. Плацдарм отвоевали, но нужно было его удержать до подхода свежих частей. А нас осталось под огнем врага — он держал все высотки — совсем мало. Рассредоточились по двое на расстоянии 30-40 метров...»
Плацдарм был удержан, а через два дня младшему сержанту Парфенову дали пятерых бойцов — чтобы уничтожить оставшиеся пулеметные гнезда гитлеровцев на других высотах.
«Трое погибли, а меня ранило в локтевой сустав правой руки, — сказал Парфенов в том же интервью. — Драться было можно и левой. Но тут изрешетило еще одного бойца. И я его, полуживого, потащил к своим...» В наградном листе Парфенова говорится, что вместе с ним в атаке участвовали красноармейцы офицера Требухина — Цыганов, бежавший вперед с флагом СССР, Земляков, Фатхиеламов, Кудров и Иваникин. Боевое охранение немцев они сбили, а красный флаг был водружен на холм».
От полученного ранения правая рука Парфенова полностью не разгибалась до конца его жизни. Поначалу даже ложку ко рту поднести не мог. Он был доставлен в госпиталь, где пошел на поправку. За успешную атаку гитлеровских позиций 17-летний Толя Парфенов был награжден орденом Ленина.
«Их два человека осталось — он и офицер, — отмечает Владимир Парфенов. — Офицеру, как коммунисту, присвоили звание Герой Советского Союза. А Анатолию Иванычу, как комсомольцу, — орден Ленина. Но это была очень сильная награда — орден Ленина. Считался высшей наградой».
Несколько деталей о фронтовом быте: сколько можно было продержаться на передовой, как кормили, кому давали водку.
«Он говорил, что на передовой дольше трех дней было не продержаться, — вспоминает Владимир Парфенов. — Либо тебя убьют, либо ранят. Новые приходят, тебя в тыл, переформирование. «Тех убивают, ранят — нас опять туда бросают». Когда он был в пехоте, полевая кухня могла не каждый день приехать. Что было — то съел. Когда был танкистом — выдавали паек где-то на три дня. Он рассказывал: «Только паек выдадут — и я его сразу съедал. Завтра, может, убьют. А так хоть сытый. Дальше — что Бог пошлет. На фронте каждому экипажу давали по 100 грамм [водки]. Один выпьет сегодня, завтра — второй, потом — третий. К алкоголю он относился не очень, но на фронте — сам Бог велел. Один человек из экипажа всегда был немножко выпивши. Остальные — трезвые. Всем — нельзя. А еще, когда он был раненым, мать к нему в госпиталь приехала. Привезла два больших бидона коровьего молока. Он же физически сильная была. Все, кто лежал, на молоко тут же налетели, все выпили».
Многое советские солдаты утонули во время форсирования Днепра. Тогда Парфенов понял: нужно обязательно уметь плавать. «Я, знаете ли, не считаю значкистом ГТО того, кто плавать не умеет, — сказал он «Советскому спорту» в 75-м. — Нельзя заменять эту норму другой. Нет бассейна — пусть строит, а значок не умеющему плавать вручать нельзя. Не готов такой человек к защите Родины. Каждый должен держаться на воде так же уверенно, как и на земле. У меня две дочери и сын — все пловцы».
Сам Анатолий Иванович в 43-м плавать умел — и делал это хорошо. Научился в родных краях — на реке Нерская, что впадает в Москву и живописно разливается у деревни Дворниково. «С детства он плавал, что помогло ему при форсировании Днепра, — рассказывает Владимир Парфенов. — Там он увидел, как люди тонули с оружием, в шинели, как они не могли держаться на воде. И не потому, что у них какая-то паника, а потому, что они просто плавать не умели. Он при форсировании свой пулемет утопил, так как плот разбило в метрах 20-30 от берега, это был октябрь месяц. Нырнул, нашел пулемет, достал, выплыл, окопался — и был готов к ведению боевых действий. А многие утонули. И своих детей, когда нам исполнилось по 7 лет, всех отвел в бассейн. Мои дети тоже все через бассейн прошли. Сейчас внука вожу — в динамовский бассейн, плавает».
«Три осколка в голове у него оказалось. Один вытащили — близко был, а два — глубоко: один в затылочной части, другой — в височной»
Выписавшись из госпиталя, Парфенов пошел в танковое училище — чтобы потом вернуться на войну. Выучился и присоединился к наступающим в Польше советским войскам. «Был только на переднем крае, даже в тылу врага вел разведку на своем танке, — вспоминал Анатолий Иванович в беседе с Дмитрием Ивановым. — Всяко бывало... И расстреливали меня в упор. Из-за снегопада раз не заметил, как нарвался на два немецких танка. Два снаряда почти одновременно угодили под башню. Повредили ее, но броню не пробили. Вот какие у нас были «Т-34»... После ремонта догнали часть, брали Лодзь, Варшаву, участвовали в операции Висла — Одер. В одной из танковых атак, когда невозможно было разобраться, где свои, где чужие, приоткрыл люк и... очнулся в Лодзинском госпитале».
Один осколок из головы Парфенова вытащили, два других остались там навсегда. Но главное — Анатолий Иванович выжил. Тогда ему было всего-то 19 лет. Историй с тех времен у Парфенова осталось множество. Конечно, были и веселые, но в основном — трагические и героические.
«Он был механиком-водителем на Т-34, — говорит Владимир Парфенов. — Хотя я удивляюсь — это же не очень большой танк, как он в него вмещался? Был случай — его танк подбили, он загорелся. Кто через верхний люк стал вылезать, кто через нижний. А Анатолий Иваныч — черед передний. Говорит, стал вылезать — и валенком зацепился. На крюке повис. Только начал снимать — и в колено ранили, немцы-автоматчики работали. Говорит, полный валенок крови, нога распухла, никак не могу выбраться. Хорошо, с собой был нож — разрезал как-то и выполз оттуда».
Парфенов получил серьезные осколочные ранения, когда прикрывал танк полковника Василия Баранюка, героя СССР. За что впоследствии был награжден орденом Великой Отечественной войны 2-й степени.
«Он был в разведке — первый шел, а командир сзади, — рассказывает Владимир Парфенов. — Ему по рации передали — «Посмотри, что там в лесу». Там лес, кусты. Говорит: «Вроде все нормально, ничего не видно». Потом смотрит — из-за ветвей дуло «Тигра» выглядывает. «Только увидел вспышку — и все, больше ничего не помню». Три осколка в голове у него оказалось. Его в госпиталь отправили. Один осколок вытащили — близко был, а два — глубоко: один в затылочной части, другой в височной. У него остался бугорок на виске. Я, когда маленький был, спросил: «А что у тебя тут?» «Эхо войны сидит, — говорит. — Осколок». По идее, такие люди не должны спортом заниматься. Но он с двумя осколками боролся против сильных тяжеловесов, выиграл у них — и стал олимпийским чемпионом. И после этого постоянно со своим учеником Николаем Балбошиным... и в партере у них такая борьба была... зал борьбы был под трибунами стадиона «Динамо», и когда они с Балбошиным боролись, другие тренировки прекращались — все приходили на их схватку посмотреть».
«Что он был человеком-скалой — было видно сразу, — говорит Николай Балбошин. — Вот он рассказал такой случай. У них был длительный переход — во время войны. Шли-шли, все устали, и командир говорит: «Анатолий, ты тут самый здоровый, тебе и быть первым часовым». Анатолию Ивановичу было неудобно ответить, что он тоже устал, и он встал на службу. Говорит, там был стог сена, он встал возле и только его коснулся — сразу уснул. Было темно. Говорит: «Открываю глаза — а солнце уже в зените». Его искали, трибуналом могло закончиться, но сказали «человек же все-таки», и все закончилось благополучно».
«Он много фронтовых историй рассказывал, — вспоминает Виктор Кирин. — Мы с ним часто в одном купе ездили — на соревнования. «Анатолий Иванович, у вас свободно?» «Давай, заходи!» Зайду — и он начнет рассказывать. Как-то рассказал, как на его глазах расстреляли дезертира. Ну, как дезертира... Пришел совсем молодой солдат. И когда началась атака немцев — он отсиделся в воронке. И кто-то это заметил. Построили взвод. «За трусость, проявленную во время нападения врага, — расстрел». И прямо на глазах у всех его расстреляли. «Вот так, — говорит, — было».
«Идут немцы, человек 20. С автоматами. Командир: «Давай осколочным по ним стукнем!» Навели на них осколочное. А они кладут автоматы и поднимают руки. Ну как можно было по ним стрелять?»
Парфенов встретил победу в Берлине. По словам сына Владимира на Рейхстаге он написал «Анатолий Парфенов из Подмосковья». В Германии служил до 49-го. Причем в июне 45-го его хотели отправить на Парад Победы в Москву. Мундир подобрали, а вот подходящих сапогов не нашли — у Парфенова был 49-й размер ноги.
«Что отец про немцев рассказывал?» — спрашиваем.
«Сначала ожесточение было, а когда война уже к концу шла, стало помягче. Говорит: «В Германии едем на танке в разведку, смотрим — идут немцы, человек 20. С автоматами. Командир: «Давай осколочным по ним стукнем». Навели на них осколочное. А они кладут автоматы и поднимают руки. Ну как можно было по ним стрелять? Русский характер, он может быть и озлобленным, а может быть и добрым. И мы решили по ним не стрелять. Мне дали задание, так как я большой был, чтоб немножко испугались. Я вышел из танка, собрал их автоматы, построили мы их в колонну. Что с ним делать? У нас же задание — в разведку надо дальше ехать. Флага у нас нет, ничего нет. Сорвали ветку, обвязали белой портянкой, дали им направление и сказали идти, где наши основные части». Вот такое было отношение к немцам».
«А местные жители ему чем запомнились?»
«Говорит: «В Берлине заходишь в трактир, тебе сразу пиво наливают, дают колбасу. Ни денег, ничего не просили».
«Сувениры какие-нибудь привез из Германии?»
«Он, когда после войны уезжал в отпуск, купил в Германии бритвы фирмы «Золинген». Пока ехал, паек съел, есть охота, и почти все бритвы он поменял на сало и морковь в поезде. Привез только одну бритву. И до сих пор она цела — как память. Рукоятка из слоновой кости. Он ей брился до конца своих дней. Появились более безопасные бритвы, но он брился только этой, опасной. Это раритет».
9 мая был для Парфенова святым днем. «Ветераны всегда встречались на 9 Мая, — говорит Владимир Парфенов. — Помню, идет он с одним ветераном, и тот вспоминает: «Сидели мы у Большого театра. И тут подходит Ельцин — и Анатолия Ивановича хлопает по спине: «Ну и спинища! Это кто же такой?» Анатолий Иванович повернулся. «Ну и богатыри!» Ельцин ему руку пожал и дальше пошел».
«А фильмы о войне он любил?» — спрашиваем.
«Конечно, ему это было интересно. Помню, сижу я маленький в комнате у телевизора. Он заходит, спрашивает: «Что смотришь?» «Кино». «Про разведчиков?» «Нет». «Про шпионов?» «Нет». «Ну давай, я тогда спать пошел».
«Он как видел танк Т-34, всегда говорил: «О, «тридцатьчетверочка» стоит!» — вспоминает деталь Виктор Кирин.
Ломал подковы, таскал наковальни, стал чемпионом СССР по классической борьбе уже через три года с начала занятий
Вернувшись домой, в Дворниково, Парфенов устроился слесарем на ткацкую фабрику имени Цюрупы, главное предприятие во всей округе. В 90-х оно закрылось, а теперь лежит в развалинах. Интересно, что всерьез заняться спортом ему первым посоветовал командир, тот самый полковник Василий Баранюк. Баранюк прошел Великую Отечественную от и до, особо отличился во время штурма Берлина, а покинул армию только в 75-м — в звании генерал-майора.
«Да, он вспоминал, что командир говорил ему: «Ты здоровый, тебе нужно в спорт», — говорит Владимир Парфенов. — Приехав домой, он стал читать книги про Поддубного, про бокс. Был такой случай... После войны он работал на ткацкой фабрике. И там были наковальни — очень тяжелые. Одна такая у меня на даче лежит (в деревне Дворниково. — Прим. «СЭ»). Я ее не могу поднять — я ее перекатываю. И он в обеденный перерыв — любил так пошутить — брал эту наковальню и относил в другой конец цеха. Обед заканчивался, он говорил: «А теперь я пойду чайку попью. Вы-то попили, а я работал в обеденный перерыв». Уйдет, никто эту наковальню поднять не может, и все бегают — его ищут. А он где-нибудь в сторонке сидит и посмеивается. Только он мог ее поднять, больше ни у кого такой силы не было».
«А какая у него была кисть, какое рукопожатие?» — уточняем.
«Большая рука. Кстати, здоровался он всегда мягко. С ним все любили здороваться. Есть люди, которые хотят показать силу, сильно сжимают. А он мягко руку брал, будто поглаживал — и отпускал. Он до конца таким оставался [без жира]. Даже посуше стал, с возрастом все-таки мышечная масса уходит... Сила у него была такая... Он когда смотрел передачи по телевизору, где цирковые артисты рассказывали, как они подковы гнут, говорил: «Это неправда. Подковы не гнутся, а ломаются. Потому что они кованые — они не могут гнуться». Вот он ломал подковы. Брал подкову — и ломал. Такая сила была. Представляете, что было, когда он шел в захват в борьбе? Я представляю, я борьбой занимался. Чтобы взять захват, надо не только к себе потянуть, но еще и бока сковать. И он так сковывал, что вырваться было сложно».
В 1951-м в жизни Анатолия Парфенова произошло сразу два важных события: 1) он женился; 2) записался в секцию классической борьбы. Большой спорт для Парфенова начался с того, что он приехал на московский стадион «Динамо» — посмотреть футбольный матч и заглянул в подъезд номер 9, где был борцовский зал. Там повстречал борцов Николая Белова, Константина Коберидзе, Сергея Марушкина, Леонида Егорова и тренера Андрея Гордиенко. Парфенов впечатлил их габаритами и физической силой, был принят в секцию и стал динамовцем. Он ездил на «Динамо» из Дворникова, тратя на дорогу больше трех часов — в одну сторону. Так сильно хотел заниматься.
«Его тренер увидел, сказал: «Разденься», — рассказывает Владимир Парфенов. — Он разделся. «Сколько лет?» «25». «25 лет — это уже поздно... Подними штангу». Он взял штангу и на вытянутых руках ее поднял. Все удивились. Так он стал заниматься спортом. Через какое-то короткое время он стал призером чемпионата Москвы — и ему выделили койко-место в общежитии. Общежитие было под трибунами [стадиона «Динамо»]. Тогда он стал тренироваться более профессионально, и у него пошел результат».
«Когда я пошел работать в милицию, на одном заводе был такой Семинихин, — вспоминает Виктор Кирин. — И он знал Анатолия Ивановича. Говорит: «Толя? Ты у него тренируешься? Мы с ним вместе занимались!» А он здоровый такой мужик. «Я тоже мастер спорта по борьбе». Я был в форме, а они гражданские, это был завод полудрагоценных металлов, мы его охраняли. Говорю потом Анатолию Иванычу: «Анатолий Иваныч, я вот видел... Вы, наверное, его знаете — Семинихина». «Помню, помню!» — отвечает он с иронией. Думаю: «Что-то не то». И он мне рассказывает: «Я пришел в секцию. А Семинихин уже занимался. Нас в спарринг поставили, и он мне прям в ухо говорит: «Ты мешок!» Я: «И чего?» Или в следующей схватке, или на соревнованиях я как начал его гонять! Он стал от меня убегать. Я тебе покажу «мешок»! На ухо ему тоже».
Всего-то после трех лет занятий борьбой, в 54-м, Анатолий Парфенов стал чемпионом СССР в тяжелом весе. В финальной схватке — в Риге — он победил олимпийского чемпиона Хельсинки, великого эстонца Йоханнеса Коткаса. Также Парфенов участвовал в цирковой борьбе — той самой, где прославился Иван Поддубный. В цирке Анатолий Иванович не только боролся, но еще и показывал силовые трюки — например ломал подковы.
Важно сказать о главном сопернике Парфенова — Коткасе. К 54-му он, помимо Олимпийских игр, выиграл шесть чемпионатов СССР (три из них подряд) и три чемпионата Европы. С Парфеновым они стали хорошими друзьями.
«Коткас приезжал из Эстонии — и все время к нам в гости приходил, — говорит Владимир Парфенов. — Мы тогда жили на 5-й Парковой. У него плечи были даже шире, чем у Анатолия Ивановича. Такая скала была! Рощин тоже приезжал постоянно в гости. Хоть и были соперниками, но вражды не было, садились по-дружески, чай пили, вспоминали: «Ты мне это в партере сделал» — «А ты мне это». Веселые были разговоры, на полушутках, не было никакой зависти. Еще боксер Николай Королев к нам приезжал, фронтовик. Анатолий Иваныч сам тяжеловес и с тяжеловесами любил общаться».
В 54-м скончался тренер Анатолия Ивановича — Андрей Гордиенко, за тренерство взялся Леонид Егоров, 10-кратный чемпион СССР по классической борьбе и однократный — по вольной, тоже участник Великой Отечественной. «Весь партер у Анатолия Иваныча пошел от Егорова, — уверяет Владимир Парфенов. — Работа на ключах, на обратных ключах, полунельсоны — это был конек Егорова».
«Егоров был очень силен именно в партере, — отмечает Николай Балбошин. — Насколько знаю, когда Анатолий Иваныч только пришел в секцию, Егоров несколько раз его нагрузил сильно, хотя и боролся в 70 килограммов. Отмотал ему руки будь здоров. Так что у Анатолия Иваныча было у кого поучиться».
Партнерами Парфенова по тренировкам были не только классики, но и вольники. Например, уже позже, в начале 60-х, он работал в паре с Александром Иваницким, который потом выиграет Олимпиаду в Токио и четыре чемпионата мира. «Анатолий Иваныч брал Александра Иваницкого на мельницу — и делал с ним на плечах 120 наклонов для мышц спины. Да, за один подход, — вспоминает Владимир Парфенов. — Когда мы, молодые ребята, качали спину, делали по несколько раз, он говорил: «Ну что это такое? Я 120 наклонов с Иваницким делал».
Богатырский вид Анатолия Парфенова был незабываем. Вот каким он запомнился в середине 50-х тогда еще совсем юной гимнастке, а в будущем — двукратной олимпийской чемпионке Лидии Ивановой. Она тоже представляла «Динамо» и тренировалась по соседству с борцами.
«После окончания детско-спортивной школы меня передали в «Динамо», и там я так стала появляться, мы под трибунами тренировались, — вспоминает Лидия Гавриловна. — Там еще такие тетечки добрые в белых фартучках нас принимали. Несмотря на общую бедноту после разрушительной войны, была хорошая культура. И я увидела там крупного такого дядю, который резко отличался от стандартов. Поинтересовалась, кто это. Мне ответили: «Парфенов». Зал гимнастики был так расположен, что спортсменам из других направлений всегда приходилось его пересекать. И Анатолий Иванович останавливался, любопытствовал, как там крутятся, вертятся. Мы не могли его не заметить. Он был такой статный, крупный, мощный. Он вставал у балкона, и мне казалось, что он пространство занимал не меньше половины зала. Если встретишь Анатолия Иваныча — он обязательно улыбнется. Он и со званием, и с породой русской богатырской. Но человеком он был очень скромным, наискромнейшим, я бы даже сказала — стеснительным.
Как-то мы все были значительно тише, если сравнивать с сегодняшним бытом. Были скромные, бедно одеты, все были какие-то такие... одинаковые даже. И вот в Анатолии Иваныче были две противоположности — сила, мощь, чемпионство и скромность, сдержанность, стеснительность. Это гордость России. Этой своей мощной статью он показывал, какая Россия сильная и непобедимая».
Олимпиада-56. «Толя, борешься с немцем. Ты войну прошел, живой остался. Ты должен обязательно выиграть!»
Чемпионаты СССР и 55-го, и 56-го годов выиграл Йоханнес Коткас. Однако в Мельбурне выступил Анатолий Парфенов? Почему так? Одна из причин — Коткас не лучшим образом боролся со шведом Бертилем Антонссоном. Например, в 53-м он уступил ему на чемпионате мира. А вот Парфенов победил Антонссона — в 55-м, в матчевой встрече Швеция — СССР. А еще для тренерского штаба сборной было важно, что Парфенов моложе Коткаса на 10 лет — об этом Анатолий Иванович рассказал в 80-х, в эстонском фильме «Охота». Причем в Мельбурн поехали оба — и Парфенов, и Коткас.
«Иоганн Иоганныч — это мой кумир, — сказал тогда Парфенов. — Я очень много от Коткаса взял, чтобы в дальнейшем стать чемпионом, подражал. Он боролся до 45 лет — и все равно был грозой для чемпионов. Когда мы приехали в Мельбурн, буквально перед взвешиванием сказали, что я буду бороться. Иоганну был уже 41 год. Но если бы его поставили, то Коткас с честью выиграл бы Олимпиаду. Но шла речь о том, что команда должна стать помоложе. Я моложе его на 10 лет — и поставили меня».
Олимпиада в Мельбурне — вторая, в которой приняла участие сборная СССР. В Хельсинки в 52-м советская команда заняла второе место в общекомандном зачете. На Австралию ставилась задача — первое место. И она была выполнена — советские спортсмены выиграли на пять золотых медалей больше, чем американцы. А если брать общее количество медалей — то на 24 медали больше.
«Нарядить же надо — есть такая норма, — вспоминает Лидия Иванова. — На Олимпийские игры едет одинаково одетая делегация. На парад открытия. Я молодая была, и очень внимательно глаза растопыривала. По латинскому алфавиту мы очень долго не выходили на стадион. И когда вдруг объявили «Советский Союз!» — ты не представляешь, что творилось со мной и, думаю, со всеми другими участниками. Невольно наши ребята и девчата расправили плечи, все стройные, молодые, сильные, каждый что-то умел делать — раз тебя страна отобрала, значит, ты далеко не слабый представитель своего вида спорта. Мне казалось, что смотрели тогда только на нас. Ты можешь представить, каким красавцем в тот момент выглядел Анатолий Иваныч? Он понимал: «Смотрите все на меня! С кем вы хотите сражаться?!» Все мы очень любили Советский Союз, очень гордились своей страной, нам нравились эти буквы — СССР, которые иностранцы читали «Си-Си-Си-Пи». Мы им говорили: «Черт-те как читаете! Знайте — вы будете за нами!» И мы это делали. Мы их выстраивали за нами — что было самым приятным».
В первом круге Парфенов боролся с Вильфридом Дитрихом из ФРГ. Это потом Дитрих выиграет пять медалей Олимпиад в двух видах борьбы и в 72-м в Мюнхене исполнит «бросок века», швырнув прогибом 200-килограммового Криса Тэйлора. Тогда же, на старте Олимпиады в Мельбурне, он еще был малоизвестным 23-летним борцом. Парфенов выиграл у Дитриха решением судей — 2-1. Анатолия Ивановича, фронтовика, на поединок с немцем настраивали по-особому... «Перед схваткой тренер ему сказал: «Толя, борешься с немцем. Ты войну прошел, живой остался. Ты не должен немцу проиграть, ты должен обязательно выиграть!» — говорит Владимир Парфенов.
Во втором круге Парфенов встретился с Бертилем Антонссоном. Согласно отчету журнала «Физкультура и спорт», швед избрал рациональную, но при этом энергозатратную манеру борьбы. Хорошо защищался. Так, Парфенов дважды поднял его в воздух, но бросить все же не сумел. В итоге судьи отдали победу Антонссону. Журналист «Физкультуры и спорта» Владимир Пашинин усомнился в справедливости судейского решения. Видео схватки, к сожалению, не сохранилось — как и видео всех других схваток Парфенова. «Анатолий Иваныч рассказывал, что Антонссона так замотал, что тот [после схватки] даже не мог стоять на ногах, — отмечает Владимир Парфенов. — К следующей встрече Антонссон не оклемался — и проиграл (на туше итальянцу Адельмо Булгарелли. — Прим. «СЭ»). А он тогда считался борцом номер один».
В следующей схватке соперником Парфенова должен был стать Хусейн Мехмедов из Болгарии, но тот на ковер не вышел, и советскому борцу автоматом была присуждена победа. Поскольку измотанный Антонссон проиграл Булгарелли, финалистами стали Парфенов, Булгарелли и Дитрих. Анатолий Иванович победил итальянца 3-0, а благодаря тому что Дитриха обыграл еще в первом круге, именно он стал олимпийским чемпионом. Человек, форсировавший Днепр под шквальным огнем и бравший Берлин, с двумя осколками в голове, с простреленной рукой и простреленной ногой. А потом была долгая, но счастливая дорога домой — сначала на теплоходе «Грузия» из Австралии до Владивостока, потом на поезде, морозной зимой — из Владивостока до Москвы, а затем на автомобиле «Победа» — из Москвы до Дворниково.
Олимпийцы ехали на поезде в Москву аж из Владивостока. «Народ из тайги приезжал, из далеких-далеких мест, чтобы пощупать нас, кто же такие эти герои»
«Ему что удивительно было... Он рассказывал: «Проплываем острова, а нам говорят: «Там людоеды живут», — говорит Владимир Парфенов. — Парень из сельской местности, из деревни, а там острова, где людоеды... Где-то месяц они плыли на теплоходе «Грузия». Говорит, весело было. А потом поезд шел из Владивостока, останавливался в городах, их там встречали. Раньше телевизора не было, все шло через радиоприемники. И тогда вся деревня ждала новости, как Анатолий Иванович выступит. И когда по радио передали, что он стал олимпийским чемпионом, все на улицу вышли — кто с бутылкой, кто с чем. Отмечали все это дело».
«Забыть это невозможно! Обратно мы возвращались 20 суток — до порта Находка, — вспоминает Лидия Иванова. — Там пересели на поезд и еще неделю ехали до Москвы. Незабываемая, неповторимая поездка. Как в песне — «Не повторяется такое никогда». Мы Новый год три раза встретили! Приехали в Москву — как раз Старый Новый год. Возвращались гордо, победителями. На паровозе был герб и цифра «37». 37 золотых медалей мы везли на Родину. Если вспомнить, что с народом нашим творилось... Тогда не было дома телевизоров... У нас и домов-то не было — мы в коридорных всяких системах ютились. Народ нас встречал не только на станциях, где поезд останавливался на 3-4 минуты, но и даже на полустанках, где поезд останавливался на полторы минуты. Кто чем хотел нас отблагодарить. Мы почувствовали, как народ любит людей спорта, как гордится нашими победами. Холодно было, мы же зимой пересекали страну. Народ из тайги приезжал, из далеких-далеких мест, люди пешком доходили до этой линии железнодорожной — чтобы пощупать нас, кто же такие эти герои.
Все мы себя чувствовали победителями. Настроение было отличным. На теплоходе был бассейн. Когда мы пересекали линию экватора, по громкой связи объявили: «Всем борцам и штангистам, пожалуйста, выйти и взять ведра с белой краской». И каждого спортсмена штангисты и борцы — Анатолий Иваныч тоже был в этой бригаде силачей — раскачивали за руки и за ноги — и бросали в воду. Предварительно намазав этой белой краской.
Мы на теплоходе ходили в основном в купальном варианте — жара же, Тихий океан. И как-то нас попросили одеться цивильно. Сказали, что футболистам обязательно надо быть в галстуках. И они, чертенята, пришли в пиджаках и в галстуках на голое тело. Сейчас это даже чуть ли не модно, а тогда это смех был!»
***
Когда мы гостили у Владимира Парфенова, он принес нам два артефакта — ту самую немецкую бритву «Золинген» с рукояткой из слоновой кости и белую немного поломанную коробочку. Оказалось, что там лежит медаль Мельбурна. «Анатолий Иваныч приехал с Олимпиады, а мне тогда год был, — рассказал он. — Представляешь, что такое годовалый ребенок? Он дал мне медаль, и я ее уронил — и расколол коробочку. Он потом говорил: «Ну, олимпийским чемпионом ты не станешь, расколол коробочку!»
Балбошин: «Анатолий Иваныч взял меня на двойной нельсон и согнул в дугу. Я думал, меня парализует...»
В 1957 году Парфенов во второй раз стал чемпионом СССР. Рассчитывал поехать на Олимпиаду в Рим, но больше советский чемпионат не выигрывал, и тренерский штаб сборной выбрал Ивана Богдана. Не прогадал — Богдан стал олимпийским чемпионом. Тем не менее Анатолий Иванович с борьбой не завязал. Выступал он до 44 лет, после чего полностью ушел в тренерскую деятельность. Работал, разумеется, в «Динамо» — в той самой секции в 9-м подъезде легендарного стадиона в Петровском парке, был старшим тренером по классической борьбе.
«В юности мы специально ходили на чемпионаты Москвы, чтобы на Парфенова посмотреть, — рассказывает Николай Балбошин. — Тогда классическая борьба была очень популярна. У него фигура очень мощная была. Особенно когда поборется, мышцы нальются... Да и вообще было полезно посмотреть на чемпионат Москвы. Там еще и Анисимов боролся... Учились, можно сказать, зрительно. В основном его приемы были связаны с переводами в партер и дальнейшей борьбой в партере. Он любил нельсон, двойной нельсон, накаты всевозможные.
И вот смотрели на Анатолия Ивановича... Ему было уже 40 с лишним лет, а он так молодежь заганивал. Природная выносливость. Там сила в руках была... Но главное — выносливость. Не уставал! Не знаю, какие сейчас тяжеловесы, и все же думаю, что Анатолий Иванович их бы разрывал — и выносливостью, и силой. Вот пример. Когда мы ходили к Водному стадиону, на канал — на лыжах ходить — там был круг 5 километров. Я при всей своей выносливости проходил два круга — в хорошем темпе. Мы шли друг за дружкой, и к концу второго круга я сильно уставал, говорил: «Я все». А он: «А я еще кружок!» И в таком же темпе поехал дальше. 15 километров».
Весной 68-го Балбошину, мастеру спорта по классической борьбе из клуба «Буревестник», пришла повестка. Ему тогда было 18. Николай намеревался служить в Тихоокеанском флоте. Но тут ему позвонил Анатолий Парфенов и предложил не бросать борьбу, а продолжить тренировки — в «Динамо». Балбошин ответил, что заниматься борьбой будет на флоте. Однако к тому моменту старший брат Балбошина, Владимир, уже был призван в спортроту «Динамо» — и убедил Николая, что служить лучше в Москве. Так Балбошин начал проходить службу во внутренних войсках и тренироваться у Парфенова.
Будучи динамовцем, Балбошин выиграл Олимпиаду в Монреале и пять чемпионатов мира. Если бы не травмы, вполне мог стать и трехкратным олимпийским чемпионом. В великого борца Балбошин вырос во многом благодаря спаррингам с Парфеновым. А побороться Анатолий Иванович очень любил и после окончания карьеры спортсмена тренировки он проводил в трико.
«Он простой был мужик. «Заходи, заходи. Взял форму? Ну, ничего. Давай, ходи». Как отец родной, — говорит Виктор Кирин. — Он сам подключал себя к разминке. Он машиной был. По канату поднимался без ног — с его-то весом. Делал склепочку на турничке — выходил на две руки. В партере с ним было сложно. Он тогда Колю Балбошина чуть не сломал...»
«Мы с ним боролись на грани, — подчеркивает Балбошин. — Когда меня призвали в армию — в 19 лет, — у меня был вес 95 килограммов. А он — 125. В физической силе он меня превосходил. Я тогда был еще сырой. Физически был подготовлен, но к борьбе с ним не готов был, конечно... Вот эта его монотонность... Руку выставишь вперед, он одну хватает — и тащит под живот. Я ее вырываю — он ее опять хватает. И это продолжается, пока у тебя рука не устанет. Схватка. Он у меня одну руку забрал, а свою из-под моей руки засунул мне на шею. Это называется полунельсон. Потом и вторую свою руку мне на шею положил. Это уже двойной нельсон. По правилам можно было только переворачивать в сторону. А он завелся — и начал сгибать меня вперед, это была 5-6-я минута. У меня голова ушла между ног — где колени. Можно сказать, он согнул меня в дугу. Я выдержал за счет того, что был молодым и гибким — я, когда становился на мост, доставал головой пятки, для моей категории такая гибкость была редкостью, она меня спасала — и в тот раз спасла. Он еще помучился, помучился — это была уже 8-9-я минута — и тут встал и сказал: «Руки отекли». Я лег на спину: «Я уже попрощался с жизнью. Подумал, что сломаете мне спину, и меня парализует».
Тогда я понял, что могу бороться с Анатолием Ивановичем, могу ему не проигрывать, обрел уверенность, и это передалось на соревнования — я стал побеждать, побеждать, побеждать. Он заводился, когда у него что-то не получилось, был готов оторвать и руку, и ногу. А я старался ему не уступать, что его еще больше злило. Если он вырывал у меня балл-два, в раздевалке потом говорил: «Николай Федорович, пару баллов я у тебя сегодня все-таки вырвал!» Потом у меня начал появляться бросок прогибом. Я его несколько раз так бросил, и Анатолий Иваныч стал говорить: «Мы сегодня с Николаем в партере поборемся, в стойке не будем!»
«Как-то я расслабился, и он прихватил меня на двойной нельсон, — вспоминает Кирин. — Подбородком уперся в грудь — ни дышать, ничего. Коля своим характером от него ушел как-то, а я подумал: сейчас задушит, сломает нафиг. И стукнул по ковру, терпеть было невозможно. Еще мы играли в баскетбол без правил в волейбольном зале «Динамо». Это рубка была... Убийство было! Помню, как он одного припечатал к шведской лестнице. «Что вы делаете, Анатолий Иваныч?!» «А что ты здесь стоишь? Работай!»
«Ходили легенды, что он фрицам ударом по каске осыпал позвоночник. Тюк по голове — какая там шея выдержит?»
Огромное впечатление Парфенов произвел на Владимира Иваницкого — динамовца, спортивного комментатора, сына олимпийского чемпиона Александра Иваницкого.
«Был человек сильнее Сан Саныча Карелина. Это дядя Толя Парфенов, — вспоминает Иваницкий. — Я перешел из ЦСКА в Динамо, в этот знаменитый девятый подъезд [стадиона «Динамо»]. Классики на втором этаже, самбо-дзюдо — на первом. А я уже был пятым-шестым номером [по самбо-дзюдо], меня как пушечное мясо стали вызывать в главную сборную страны. И мой тренер говорит: «У тебя слабые кисти». А у меня действительно были слабые кисти, я когда с Шота Хабарели боролся, мне силы в руках не хватало. «Ты пойди к классикам, у них есть штука — к гире привязан ремень брезентовый и две гантельные ручки с насечками на подшипниках». То есть ты гирю наматываешь, поднимаешь ее и так тренируешь приводящие и отводящие мышцы предплечий. Это именно то, что нужно для захватов, для дзюдо очень хорошо.
Конец нашей тренировки, я иду туда [в зал в классикам], тук-тук-тук. Ноябрь, грязные окна девятого подъезда. Дверь открываю, и такая сцена... Тренировка там закончилась, и сидят тела, бугры — Балбошин мощный, Парфенов. И пар идет от них, дым. И я к ним захожу... они не уважали тех, кто в штанах белых, ну какой-то там вид борьбы, дзюдо, что это? (Смеется.) Такой шнур заходит и говорит: «Здравствуйте». Все поворачиваются — с этими челюстями, ушами. Пауза такая. Никто «здравствуйте» не говорит. И тут дядя Толя: «Добрый вечер». Своим басистым голосом.
«Разрешите, у вас есть снаряд, гирька...» И он: «Давай». Я иду к этой гирьке и понимаю, что все смотрят мне в спину. Я подхожу к ней, понимаю логику — что мне нужно ее оторвать. А там 32 килограмма. Я попробовал покрутить, а она не шевелится. Я понял, что это какая-то чудовищная сила тяготения. Начинаю мощно включаться, и максимум чего я добился — она шевелиться начала. А мне неудобно, мне в спину смотрят, меня аж обжигает. Я себе сорвал ладони. И вдруг чья-то рука ложится мне на плечо. Это Коля Балбошин. «Покажи ладони», говорит. «Дней через 10 к нам приходи — и будешь делать так». И он фить-фить-фить [поднял без проблем гирю и опустил]. То есть фантастика. Я никогда не смог сделать так легко, как он. Но поднять гирю 32 кг смог. Через два месяца я приехал на сборы в Конча-Заспу и встал с Шотой Хабарели, олимпийским чемпионом. Он налетел на меня, схватил за кимоно — я же взял за отворот, сделал такое движение отводящее, и его пальцы от меня — дрыг! Ужас в его глазах, а я радостный! (Смеется.)
Потом я еще многократно пересекался с дядей Толей, когда он в комсомоле работал, у него был дипломат, он вынужден был, как начальник отдела, партийную работу вести. И у него палец даже не пролезал в ручку, понимаешь? Он брал дипломат за угол — и вот так шел... у него уже кости болели, война, фронтовик, и он шел так — тук-тук-тук [как железный дровосек], и дипломат за угол держал (смеется).
Я своими глазами видел, как он крестится [гирей]. Он брал гирю 32 килограмма, пятерней — как Шакил О'Нил берет баскетбольный мяч — и крестился. Он это делал и правой рукой, и левой, которая у него была прострелена на войне. Ходили легенды, что он фрицам ударом по каске осыпал позвоночник. Тюк по голове, как наковальней, какая там шея выдержит? Вот эта сила... это необъяснимая сила».
Как-то на приеме в ГДР запил водку спиртом — и глазом не повел. «Ты на фронте побыл бы, повоевал бы, может, тоже не закашлял бы»
Никогда не было такого, чтобы Анатолий Парфенов выгнал борца из секции. Даже голоса не повышал. В рассвирепевшего медведя он превращался, только когда боролся. Но как-то ученики решили подшутить над Анатолием Ивановичем. И разозлили!
«Анатолий Иваныч ходил с дипломатом, — вспоминает Николай Балбошин. — Нос зачешется — почешет, держа в руке дипломат. И один тренер, сын Пыльнова, как-то говорит: «А давайте подложим кирпич в дипломат Анатолия Иваныча. Он и не заметит, наверное!» Стали думать — как подложить, он же дипломат из руки не выпускает. Решили дать расписаться за талоны. Он попытался расписаться, держа дипломат, не получилось. Еще и видел же плохо. В итоге поставил дипломат, и в это время туда кирпич подсунули. Но он сразу почувствовал. Во-первых, все смеяться стали. Во-вторых, кирпич 5 килограммов весит — хочешь-не хочешь, а почувствуешь. Он расстроился: «Я — участник войны, а вы мне кирпич подложили!» И как трахнет этот кирпич о пол! Осколки разлетелись как от бомбы! Ну ничего, в шутку все перевели, все нормально».
«Случай был, когда он в ГДР ездил с делегацией, — рассказывает Владимир Парфенов. — Некоторые любили над ним пошутить. Знали, что он отпор не даст — не нахамит, ничего. Там их встречали Хонеккер, председатель госбезопасности — Мильке такой был. Анатолию Ивановичу дали сказать тост. Он налил рюмку водки, сказал тост и выпил. А кто-то из наших говорит: «Анатолий Иванович, минеральной запей». А вместо минералки налили спирт. Он взял, выпил этот спирт, поставил и сказал: «Вроде все хорошо». И спокойно сел. Кто это видел, сидят, молчат, думают: «Как так? Водку спиртом запил, и ничего». Спрашивают у него: «Как же ты, Анатолий Иванович, не закашлял?» А он: «Ну, ты на фронте побыл бы, повоевал бы, может, и ты не кашлял бы».
«Я немецкую форму не надену!» Как Парфенов играл гестаповца в «17 мгновений весны»
Тем, кто борьбой не интересуется, Анатолий Парфенов мог запомниться по эпизодической, но при этом яркой роли в культовом советском сериале «17 мгновений весны». Там он сыграл угрюмого и очень брутального гестаповца. Другими гестаповцами, поджидавшими на аэродроме генерала Вольфа, были его ученики — Анатолий Коротков и Виктор Кирин. По словам Кирина, он сам тогда получил за съемки 20 рублей — на которые купил ботинки для лыж и крепления.
«У нас была тренировка на улице, мы играли в футбол рядом со стадионом «Динамо», — вспоминает Кирин. — И тут такой маленький мужичок подходит и спрашивает: «Где здесь тренируются штангисты?» Анатолий Иванович: «А вам кого нужно-то?» — «Штангистов, таких здоровых ребят». — «А вы кто будете?» Он говорит: «А я с киностудии Горького, хотели отобрать ребят для съемок в фильме». Анатолий Иванович — простой мужик, говорит: «Можем мы подойти». На меня говорит: «Вот, чистый ариец». Я тогда был еще блондином таким светлым».
«Когда уже ближе к делу подошло, им стали форму [выдавать]. Анатолий Иванович сказал: «Я немецкую форму не надену!» И сняли их в гражданских пальто, в шляпах», — отмечает Владимир Парфенов.
«На киностудию мы приехали, и прямо оттуда нас повезли на военный аэродром «Чкаловский», — продолжает Кирин. — Там поле. Смотришь, думаешь: откуда самолет вылетел?! А они там подземные [взлетные полосы]. И там стоял как раз самолет трофейный немецкий, оттуда должен был Лановой выйти, генерал Вольф. Подъехал Табаков на «Волге» прямо в черной форме эсэсовской. Он через всю Москву ехал в этой форме. В фуражке ехал, чтобы видели гаишники. Поздоровались — и съемки начались уже конкретно. Вспоминаю с удовольствием. Меня еще смех разбирал... Смотрю — так все серьезно, Анатолий Иванович стоит, поднимает руку: «Хайль Гитлер!» А ведь потом его склоняли за это по партийной линии. Был такой Пушкарев в «Динамо», и он на собрании [сказал]: «Как Анатолий Иванович мог, будучи участником войны, выйти, играть этого немца?!» Такой был патриот недальновидный — немцы немцами, а это искусство все-таки.
Ланового я в первый раз увидел, когда мы ехали на автобусе из примерочной с костюмами. Анатолий Иванович сел сзади, я — спереди, а Лановой — с другого края. Что-то рассказывал, рассказывал киносценаристам, Татьяне Лиозновой. А Анатолий Иванович положил руку на поручень сидения, выставил свою клешню. И тут Лановой оборачивается, берет кисть Анатолия Ивановича двумя руками и говорит: «Вот, посмотрите, какая рука! Анатолий, сожмите в кулак. Вот этой рукой — да по окаянной морде было бы здорово!» Все «ха-ха-ха».
Память о Парфенове в Дворникове: таскал бревна из леса, играл с мальчишками в футбол, после Олимпиады триумфально приехал на «Победе»
Парфенов, став серьезным спортсменом, поселился в Москве, но в родную деревню Дворниково наведывался регулярно. От Москвы до Дворникова — примерно 80 километров. Если добираться до деревни на общественном транспорте, то от Казанского вокзала нужно доехать до станции Виноградово, там сесть на автобус — и проехать еще минут 20-30. От Виноградова до Дворникова — 11 километров. Т. е. Анатолий Парфенов до получения койко-места в динамовском общежитии выходил из дома, шел до платформы пешком, потом ехал на электричке до Казанского, а затем на метро или автобусе — до стадиона «Динамо». В общей сложности это где-то четыре часа. Так сильно хотел заниматься борьбой.
Деревни переходят одна в другую — Марьинка, Знаменка, Дворниково. За деревней Дворниково — хвойный лес. Правее — река Нерская. Через мост — поселок имени Цюрупы, на месте деревень Ванилово и Милино. В 1900-м здесь появилась ткацкая фабрика Гусева, после революции она была переименована сначала в «Трудящийся рабочий», а потом — в честь большевика Цюрупы, первого наркома продовольствия, создателя продовольственно-реквизиционной армии. Как уже было сказано, завод лежит в развалинах. Это не фигура речи, развалины вполне натуральные. Возле территории теперь уже бывшего завода стоит каркас доски почета, изрисованный всякими неказистыми надписями и эмблемой московского «Спартака».
Зато с недавних пор в самом центре поселка есть кафе под названием «Траттория». А в Дворникове, в домике 90-00-х, где был магазин, теперь располагается пункт выдачи «Озон». Деревня не умирает — как и ближайшие Марьинка со Знаменкой, там живут люди — или на постоянное основе, или приезжают в выходные. Заброшенные дома присутствуют, но их немного. Что умирает — так это очарование русской деревни. Практичность ее сжирает. Теперь каждый второй участок за забором из профлиста, а каждый второй дом частично или полностью покрыт сайдингом. Резные наличники, полисады, в целом деревенский уют, деревенская атмосфера — все это исчезает. И не потому, что людей нет, а исчезает под пластиком, железом и вывеской «Озона», под т. н. практичностью.
Зато память об Анатолии Парфенове в Дворникове жива. О нем легенды ходят! Есть, например, такая: как-то Парфенов ехал на электричке и почувствовал в кармане брюк чужую руку. Руку карманника. Парфенов засунул в карман уже свою руку и начал сжимать кисть воришки — все сильнее и сильнее. Тот аж посинел. Когда кисть начала похрустывать, отпустил ее. Кража не удалась. Ведро с капустой Парфенов носил, держа ручку одним пальцем. Как-то крепко побил бандитов, которые терроризировали автомобилистов, ездивших по Егорьевскому шоссе. Помнит народ, и как Парфенов носил бревна из леса. Иногда в руках да на плечах, иногда — сваливал на сани или в телегу и вез вместо лошади.
Вот, например, рассказ Виктора Михайловича, 80-летнего жителя Дворникова: «У речки он нас собирал, пацанов. Здесь ворота были, футбольное поле, играли в футбол все время, он с нами играл, всю детвору собирал, матом запрещал ругаться, курить запрещал. Купался с нами. Плавать он любил в старом русле, где всегда холодная вода. Здесь она проточная, а там — старое русло, там перекрыто, и там чистая вода была, холодная.
Здоровый он был, глыба такая. Владимира, сына его, видели же? Анатолий Иваныч был в два раза крупнее. У него мамаша-то была тоже здоровая. Стадо коров гнали, она всегда ходила их доить. Мы всегда его помним, вспоминаем добрым словом. Великолепный был человек. Он воевал с моим дядей, Сергеем Прохоровичем Зенцовым. У меня было семь дядей, пятеро в войне участвовали. Один, Алексей, погиб в Белоруссии, а остальные вернулись ранеными. И мать моя воевала, до Кенигсберга дошла. В 45-м году она вернулась вместе со мной — я, считай, фронтовик (смеется)».
Виктор Михайлович помнит и те дни, когда Парфенов выиграл Олимпиаду — в деревне был настоящий праздник: «После Олимпиады он приехал вместе со своим тренером, целой делегацией. У магазина был его дом. Его всей деревней встречали. Председатель сельсовета Тимофей Хохлов, председатель колхоза Морозова. Встречали хлебом-солью — как положено».
Виктор Кирин тоже бывал в Дворникове в гостях у Анатолия Ивановича. Особо запомнился ему бревенчатый дом, который Парфенов построил сам. «Сейчас того дома уже нет, он сгорел, и Володя не стал его восстанавливать — развалил и по новой отстроил, — говорит Кирин. — Низ дома был из крупных таких бревен — сосны, они, как правило, по шесть метров резались. В дом заходишь — стена из бревен. Ничем она не была закрыта — просто бревна ошкуренные, зачищенные. Такая русская изба. Вот эти бревна Анатолий Иваныч носил сам из леса. От их дома до леса около полутора километров. Он бревна в лесу пилил, а потом перетаскивал. Взять сырое бревно и до дома дотащить — это большая сила нужна».
А в сенокосе с Анатолием Иванычем в Дворникове мог сравниться только один человек — его друг, ветеран Великой Отечественной Сергей Фролов.
«Вы особенно не расписывайте меня, — сказал Парфенов в интервью «Советскому Спорту» в 75-м. — Неудобно как-то получается. Все воевали... Я вот удивляюсь на своего земляка, инвалида войны Сергея Семеновича Фролова. Мы с ним в дни сенокоса — я беру отпуск только в это время — выкашиваем за утро по 30-40 соток. Бывает до 33 тонн сена даем совхозу. Ну я-то, как видите, здоров, а он, искалеченный, мне на покосе не уступает...»
«Сергей Семенович Фролов — помните такого?» — спрашиваем у Владимира Парфенова.
«А как же? Во-первых, он крестил меня, мой крестный. Они с ним очень близкими товарищами были. Тоже с фронта пришел, инвалид, прошел войну. Такой же был крепкий, здоровый. Они вдвоем вставали косить — и без перерыва, с четырех до восьми часов, пока солнце встает, у них шла работа. Друг от друга они не отставали. Очень сильным был Сергей Семеныч, из нашей деревни он был вторым таким сильным. К сожалению, долго не прожил... С ранениями, у него пальцев не хватало... Но крупный, здоровый, плечи широкие. И бицепс... природная сила была дана. Кстати, отпуск они брали, потому что здесь мать его держала корову, надо было накосить на корову, а раньше совхоз давал только десятую долю [накошенного]. Допустим, деcять копен сена ставишь — девять ты отдаешь совхозу или колхозу, а только одну забираешь себе. Поэтому косить приходилось очень много. И они вдвоем всю округу окашивали. Остальные деревенские мужчины рядом с ними не стояли.
А вот интересная фотография [показывает на фото, где его отец стоит с косой. — Прим. «СЭ»]. Он на стадионе «Динамо» окашивал газоны. Готовились к чемпионату ЦС «Динамо», а он на тренировки не ходил, говорил: «Мне надо косить». Тренер ему: «Ты когда тренироваться будешь? Надо ехать бороться». А он: «Все нормально будет, мне надо косить клевер». Клевер для коровы — это как для ребенка шоколадка. И вот он все окосил, поехали они на соревнования, и он эти соревнования выиграл — выиграл броском через спину. В эту сторону он косил и в эту же сторону всех «закосил»! Потом шутили: «Анатолий Иванович, скоро чемпионат Союза, иди другой стадион, имени Ленина, окашивай — и там выиграешь».
Он с детства [косил] приучил меня к косе. У нас деревне даже те, кто моего возраста, никто косить не умеет. Про молодежь вообще не говорю — сейчас этими триммерами косят. Когда я был в четвертом классе, он мне сделал маленькую косу, подростковую. И вот в 5 утра он меня будил, и я шел с ним — косить. Поэтому я превосходно ручной косой кошу. Там же не только косить — ее еще уметь отбивать надо. Надо тонко, правильно наносить удар, рассчитывать силу удара, чтобы не получились такие заусенцы, иначе жало отвалится. Когда отец пробивал косу, рядом меня сажал, я обучался. И вот теперь некоторые соседи приходят ко мне, чтобы я отбил им косу».
После победы на Олимпиаде еще девять лет жил в коммуналке, а хлеб всегда съедал полностью — и крошки не оставлял
С 60-х Парфенов жил в Москве, недалеко от метро «Водный стадион» и дворца спорта «Динамо», что на улице Лавочкина. Если кто-то думает, что всем спортсменам-олимпийцам и уж тем более олимпийским чемпионам давали квартиры в шикарных домах, сталинках с 4-метровыми потолками, то это не так. Анатолий Иванович с семьей проживал в абсолютно обычной 12-этажной блочной башне. А до этого, хоть уже и был олимпийским чемпионом, — и вовсе в коммуналке.
«В этот дом мы переехали в 1965 году. А до этого жили в Измайлове, на 5-й Парковой, там у нас была коммуналка. Он выиграл Олимпийские игры, и ему дали трехкомнатную квартиру в Измайлове, но руководство его вызвало и сказало: «Мы одну лыжницу берем из Ленинграда, дай ей одну комнату, пусть она там поживет. Для того чтобы ее узаконить, оформим на нее документы, а потом мы ей выделим жилплощадь, и опять твоя квартира станет». Он ее впустил. Естественно, прошло время, она закончила бегать, обменялась с кем-то в Ленинград, уехала на свою родину, и мы остались в коммуналке. Вот это по простоте души. Сейчас не каждый скажет — в трехкомнатной квартире пусть у тебя кто-то поживет, оформится. Видите, какие люди были.
Из детства запомнилось, что он особо никогда не ругался, не наказывал. А у меня отношение к нему было уважительное, так как герой войны, герой спорта. Всегда, если что-то я не так делал, он по-доброму скажет: ты вот так не делай, исправься. И на этом все заканчивалось, жесткого воспитания не было.
Он был человеком, который прожил жизнь и знает цену жизни. Когда он садился обедать, всегда брал много черного хлеба — любил всегда есть все с хлебом. Он никогда крошки не оставлял, все съедал. Даже нам говорил: «Чего хлеб-то оставил?» Он и голодал, и прошел войну. Возьмешь два-три кусочка, и хватит, а он брал целый ряд. Два прикуса — хлеба не было.
«Анатолий Иванович верующим был?»
«Ну конечно. Он вырос в деревне, церковь была, все верующие были. Не фанат, конечно, был посты соблюдать. Я сам родился в 50-х годах, но крещеный. Только рождается человек — сразу в церковь крестить. Так что и он крещеный, все как положено было. Я бы не сказал, что такие гонения были [при советской власти] - ну верующий и верующий. Я не ощущал этого. Так что он фанатом не был, но верил в Бога. На фронте был, во всяком случае, с крестиком».
«А к перестройке он как относился? К тому, что западная культура стала в Советский Союз проникать?»
«Когда начались 90-е, все стало закрываться, сами знаете. И производство, и в спорте так же. Зарплату стали плохо платить или вообще не платили. Потом решили в зале борьбы какие-то станки установить, производство какое-то. Он очень переживал, говорил, что в этом зале несколько олимпийских чемпионов выросли. Зал отстояли, но сильные переживания были. Он очень болел за спорт».
«Хотели отвезти его в московскую больницу. А он спел песню «Врагу не сдается наш гордый «Варяг», а потом сказал: «Слышали? А теперь пошли все отсюда»
Парфенов даже после 60 был в хорошей форме. Боролся с учениками, поднимал такие тяжести, которые простой человек и с места не сдвинет. Но тут о себе напомнила война. В самом конце декабря 92-го ему стало плохо — в своем деревенском доме. В конце января 93-го Парфенов умер в больнице. Анатолию Ивановичу было 67 лет.
«Он поехал в деревню перед Новым годом — где-то 28 декабря. 1-го числа должен был вернуться. Мать мне звонит: что-то отец не вернулся. Я говорю: «Ну приедет». 1 января — а его нет. Поехали в деревню, я подхожу к дому, смотрю — а там свет горит. Я сразу понял, что что-то случилось. Дом открыл, вошел — он на полу лежит. Тогда еще газа не было, дровяное было отопление, в доме холодно. Ему стало плохо, ведро воды на себя вылил — видимо, таблетку хотел выпить. Как я понял, у него тронулся осколок. Положили в местную больницу, потом оттуда переправили его в госпиталь ФСБ. Привезли туда, я был у него, говорю: «Наверное, осколки». Да нет, это не то, ответили. У него было крупозное двустороннее воспаление легких. Я посмотрел снимок — легкие черные.
Он застыл там — вода роль сыграла, был сильный мороз в те дни (минус 25 градусов ночью. — Прим. «СЭ»). И он в холодном доме двое суток пролежал. Когда я приехал, он в сознании был. Я его положил на диван, и он сказал: «Володь, налей щей горячих мне. Я так замерз, не могу». Видимо, в шоковом состоянии был. Там рядом была больница — в нее и положили. Он же в Москву тогда отказался ехать. Приехала машина, чтобы его отвезти в московскую больницу. А он спел песню «Врагу не сдается наш гордый «Варяг» и говорит: «Слышали? А теперь пошли все отсюда». В агонии, видимо, уже был. Ему становилось все хуже и хуже, и потом уже его в фактически бессознательном состоянии перевезли в больницу в Москву. Сепсис пошел, заражение крови. Легкие все были покрыты гнойниками. Ну и ничего не смогли сделать. И кровь меняли, и плазму, но ничего не получилось. Так вот в 67 лет он умер. Отпели в церкви Всех Святых на Соколе.
В январе 93-го он умер, а осенью 92-го, за три месяца до этого, я приехал в деревню и вижу — он стоит, а под мышками два мешка картошки. 50 кг здесь и здесь. И каким-то бабушкам что-то рассказывает. Говорю ему: «Положи ты картошку! Пошли»». А он: «Ну подожди, вот, интересуются...» Его очень любили в деревне. И вот он как шел с этими двумя мешками картошки, так и пошел с ними дальше домой. Уже в возрасте, но силища была еще при нем. Когда он умер, говорили: мы думали, это дуб, который столетиями растет, его ничем не свалишь, ничего с ним не будет. Ну тут уже никуда не денешься, когда два осколка в голове. Один у него вытащили в полевых условиях без анестезии. А два остались очень глубоко внутри — туда уже не полезли».
Анатолий Парфенов похоронен на Марьинском погосте, что в трех с половиной километрах от Дворникова. У входа стоит дореволюционное надгробие с православным крестом. Раньше лежало — его поднял Владимир Парфенов. Чей это надгробный памятник — неизвестно. Обильно растут деревья. Где-то висят флаги — это могилы погибших на СВО. Самый большой, высокий памятник — у Анатолия Парфенова, его даже с дороги видно, несмотря на глухой забор. «ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ БОГАТЫРЬ ЗЕМЛИ РУССКОЙ ВЕЛИКОЙ ДУШИ ЧЕЛОВЕК ОЛИМПИЙСКИЙ ЧЕМПИОН ПАРФЕНОВ АНАТОЛИЙ ИВАНОВИЧ» — написано большими буквами. А внизу, под надписью «Вечная память герою-воину», изображен танк Т-34. Рядом — могила супруги Валентины. Она умерла недавно — в июле 22-го, в 91 год.
«Как она сказала: меня рядом с Анатолием Ивановичем», — говорит Владимир Парфенов. — Она родом из Воронежской области. Есть такая река Хопер, вот она оттуда. Приехала к сестре сюда в деревню, и вот так они познакомились».
«А почему он именно это кладбище выбрал?» — спрашиваем.
«На этом кладбище похоронена вся округа деревень. На той стороне кладбища его родственники, восемь могил там. Мать его, сестра, отец, дед. Но он решил на этом месте. Не там, где все, а именно здесь».
Выиграл Олимпиаду с осколком в голове и простреленным локтем. История уникального советского борца
Время других людей. Советские борцы на фронтах Великой Отечественной
«Немцы стреляют по дому, а ты идешь и не замечаешь»: истории спортсменов-фронтовиков
Боксер, доброволец, герой. История чемпиона СССР, ушедшего на фронт
Боксер, разведчик, герой. Удивительная история Игоря Миклашевского
Они сражались за Родину. Как фронтовики составили костяк сборной СССР на нашей первой Олимпиаде
День Победы: 10 писем с фронта, которые трогают до глубины души
«Умру, но не продам олимпийскую медаль». Истории легендарного советского борца Балбошина
Николай Балбошин: «Не можешь заснуть на Олимпиаде — махни шампанского»
Илья Андреев, Никита Горшенин, «Спорт-Экспресс»