Представьте себе ад, созданный обычными людьми, Frostpunk наяву. Начало 1941 года. Мороз пробирает дощатые бараки до самого нутра. Болезни и отчаяние, никакой надежды на будущее. Тысячи мужчин, превратившихся в скелеты.
Это немецкий лагерь VIII-A в городе Гёрлиц (ныне Згожелец в Польше). Именно здесь, в сердце ледяной преисподней, мирный французский органист совершил невозможное. Он не сбежал из плена, не подорвал охранников и не прорыл подкоп под колючей проволокой. Он написал музыку, которая отменила само Время.
Это история Оливье Мессиана и его «Квартета на конец времени» (Quatuor pour la fin du temps).
Как композитор стал солдатом
В августе 1939 года Франция объявила всеобщую мобилизацию. В отличие от советской практики эвакуировать ведущих композиторов в глубокий тыл, французская военная машина не делала скидок на творческие профессии. Повестка пришла и тридцатилетнему Оливье Мессиану — органисту церкви Святой Троицы в Париже, композитору, который коллекционировал песни птиц и разрабатывал свой музыкальный язык на основе ладов ограниченной транспозиции.
Из-за плохого зрения Мессиана определили санитаром в медицинскую вспомогательную службу 117-го пехотного полка, он вытаскивал раненых с поля боя.
В мае-июне 1940 года вермахт прорвал оборону под Верденом. Французская армия потерпела катастрофический разгром. Вместе с разбитыми частями Мессиан попал в плен и был отправлен сначала в пересыльный лагерь под Нанси.
Символично, что там же под Верденом в Первую мировую войну служил и другой великий французский композитор — Морис Равель.
Именно там, в хаосе временного заключения, началась история квартета. Среди тысяч пленных Мессиан встретил кларнетиста Анри Акоку, который вопреки всему сохранил свой инструмент. По свидетельству Акоки, он обратился к композитору с просьбой «просто спеть». Из этой просьбы родилась сольная пьеса для кларнета, позже получившая название «Abîme des oiseaux» («Бездна птиц»). Возможно, она была исполнена Акокой прямо там, под открытым небом, — эту сцену некоторые исследователи ставят под сомнение, однако бесспорно одно: замысел камерного ансамбля начал оформляться именно в Нанси. Здесь же находился и будущий виолончелист Этьен Паскье, который скромно держал ноты во время того исторического музицирования.
Вскоре всех троих этапировали на восток — в постоянный лагерь для военнопленных VIII-A в Гёрлице. Там к ним присоединился скрипач Жан Ле Булер. Четыре инструмента — кларнет, скрипка, виолончель и найденное в лагере расстроенное пианино — предопределили состав будущего квартета.
Шталаг VIII-A: рождение квартета
Шталаг VIII-A был лагерем для военнопленных, подчинявшимся вермахту, а не СС. Его режим формально регулировался Женевской конвенцией 1929 года. Как бы ни хотелось приукрасить, но это не концлагерь, иначе история была бы совершенно невозможной. У заключённых сохранялись минимальные права, возможность получать посылки от Красного креста, возможность лечения в госпитале, а немецкое командование использовало культурные мероприятия как инструмент поддержания дисциплины.
При всем этом в лагере были в ту зиму переполненные бараки, недостаточное питание и тиф с дизентерией. Состояние здоровья Мессиана быстро ухудшилось, и он попал в госпиталь, расположенный в самом городе Гёрлиц. Именно в госпитале он начал сочинять музыку, которая должна была стать его духовным ответом на абсурд и разрушение привычного мира.
Творческий процесс шёл поэтапно. Сначала Мессиан продолжил работу над кларнетным соло, задуманным ещё в Нанси. Затем он написал «Intermède» — трио для кларнета, скрипки и виолончели. Однако на тот момент в лагере не было скрипача, способного исполнить эту музыку, и, видимо, трио оставалось только на бумаге. Ситуация изменилась, когда в Шталаг VIII-A перевели выпускника Парижской консерватории Жана Ле Булера. С его появлением трио было немедленно разучено и впервые прозвучало перед публикой — ещё до того, как в ансамбле появилось фортепиано. После этого Мессиан приступил к созданию полной квартетной партитуры для кларнета, скрипки, виолончели и фортепиано.
Мессиан писал на любых клочках бумаги, часто в полуобморочном состоянии от голода и болезней. Лагерная администрация в целом разрешала культурные мероприятия, иногда говорят о помощи лагерного охранника, но, скорее всего, личных покровителей у композитора не было.
Композитор ухватился за образ из Откровения Иоанна Богослова — ангела, возвещающего конец времени. Позднее, в предисловии к изданной партитуре 1942 года, композитор написал прямо и торжественно:
Le Quatuor est dédié à l'Ange de l'Apocalypse qui tend la main vers le ciel en disant : "Il n'y aura plus de temps".
Квартет посвящён Ангелу Апокалипсиса, который простирает руку к небу, говоря: «Времени больше не будет».
И добавил с подкупающей честностью:
Tout ceci reste essai et balbutiement, si l'on songe à la grandeur écrasante du sujet.
Всё это остаётся лишь попыткой и лепетом, если вспомнить о подавляющем величии сюжета.
Кларнетист Анри Акока (кстати, он французский еврей с алжирскими корнями — это дополнительный штрих к тому, что Мессиан всё же был не в концлагере) наблюдал за работой Мессиана вживую и оставил точное свидетельство:
Messiaen composait en silence, sans instrument, en notant ses idées sur des bouts de papier. Quand il me tendait une page, je comprenais immédiatement ce qu'il voulait : ce n'était pas de la musique pour divertir, c'était une prière.
Мессиан сочинял молча, без инструмента, записывая идеи на клочках бумаги. Когда он протягивал мне страницу, я сразу понимал, чего он хочет: это была не музыка для развлечения, это была молитва.
Сам композитор видел в своей музыке два полюса: бездну времени — и его противоположность. В программе квартета он объяснял:
L'abîme, c'est le Temps, avec ses tristesses, ses lassitudes. Les oiseaux, c'est le contraire du Temps ; c'est notre désir de lumière, d'étoiles, d'arcs-en-ciel et de jubilantes vocalises.
Бездна — это Время, с его печалями, с его усталостью. Птицы — это противоположность Времени; это наше желание света, звёзд, радуг и ликующих вокализов.
К январю 1941 года партитура была готова.
15 января 1941 года: концерт, от которого сводило зубы
Пятнадцатого января 1941 года в бараке №27B сколотили импровизированную сцену. Виолончелист Этьен Паскье позже вспоминал:
Le camp de Görlitz… Baraque 27B, notre théâtre… Dehors, la nuit, la neige et la désolation… Ici, un miracle, le Quatuor pour la fin du Temps nous entraîne dans un paradis merveilleux, nous soustrait à ce monde effroyable.
Лагерь Гёрлиц… Барак 27Б, наш театр… Снаружи — ночь, снег и запустение… Здесь — чудо, «Квартет на конец времени» уносит нас в чудесный рай, вырывает из этого чудовищного мира.
Инструменты были в плачевном состоянии. По свидетельству Мессиана, у виолончели Паскье осталось только три струны, клавиши пианино западали и не возвращались, а прямо во время исполнения лопнула трость кларнета Акоки. Мороз стоял такой, что музыканты играли в шинелях и перчатках с обрезанными пальцами. Аудитория насчитывала около 300–400 человек (в соответствии с лагерными журналами) — заключённых и охранников, сгрудившихся в неотапливаемом помещении.
И вот зазвучала музыка. Не привычная «простая» классика, не бравурный нацистский марш.
Польский поэт Здзислав Нарделли, имевший солидное музыкальное образование, пережил почти физический шок. Спустя много лет он признался:
Ce fut pour moi un véritable choc. J'avais une éducation musicale très classique, de l'opéra, par exemple. J'étais totalement surpris par la musique de Messiaen. Et la gamme de sentiments suggérés par sa musique était très large, de la fascination à ce phénomène étrange que sa musique me faisait… mal aux dents.
Это был для меня настоящий шок. У меня было очень классическое музыкальное образование, опера, например. Я был совершенно ошеломлён музыкой Мессиана. И гамма чувств, внушаемых его музыкой, была очень широкой — от восхищения до того странного явления, что от этой музыки у меня… болели зубы.
Это, вероятно, самое честное свидетельство о премьере. Музыка Мессиана не убаюкивала и не развлекала. Она царапала, раздражала, вторгалась иррациональным в мир тотальной рациональности. И именно через эту почти физическую встряску случился прорыв к иному измерению.
Когда последний звук истаял в морозном воздухе, наступила тишина. Мессиан позже произнёс:
Jamais je n'ai été écouté avec une telle attention recueillie et une telle compréhension.
Никогда меня не слушали с таким благоговейным вниманием и таким пониманием.
Время остановилось.
Свобода и бессмертие
В марте 1941 года, всего через два месяца после премьеры, Мессиана освободили. Причиной стало тяжёлое истощение и инфекции, сделавшие невозможным его дальнейшее пребывание в лагере. Он вернулся в оккупированный Париж.
Дальше были мировая слава, плеяда великих учеников — от Пьера Булеза до Карлхайнца Штокхаузена, статус главного французского композитора и органиста ХХ века.
Что же случилось с остальными?
Анри Акока (1912–1976)
Анри Акока дважды неудачно пытался сбежать из лагеря, и третья попытка — прыжок с несущегося поезда — оказалась успешной. После войны он продолжил карьеру, но, по имеющимся сведениям, никогда больше не исполнял Квартет публично. Своё отношение к этому произведению он выразил парадоксально:
Этот квартет — единственное воспоминание о войне, которое я хотел бы сохранить.
Возможно, именно поэтому он предпочёл оставить его в прошлом — как самое дорогое и одновременно самое страшное воспоминание.
Этьен Паскье (1905–1997)
Виолончелист Этьен Паскье был самым старшим и серьёзным участником квартета. Он происходил из известной музыкальной семьи и с 1927 года выступал в составе знаменитого Трио Паскье вместе с братьями.
После войны Паскье вернулся к концертной деятельности. Их семейное трио просуществовало почти полвека, до 1974 года, и пользовалось международным признанием. Он прожил 92 года, оставив после себя не только записи, но и живую память о «чуде» в бараке 27B.
Жан Ле Булер (1914–2004)
После освобождения Ле Булер продолжил карьеру оркестрового музыканта и преподавателя. Он давал интервью, участвовал в документальных фильмах и рассказывал о своей роли в создании Квартета. Его профессиональная жизнь была полноценной и неразрывно связана с музыкой.
Литургия для квартета
Произведение состоит из восьми частей, каждая из которых выстроена вокруг конкретного богословского или природного образа, зафиксированного в авторских названиях:
- Liturgie de cristal («Хрустальная литургия»)
- Vocalise, pour l’Ange qui annonce la fin du Temps («Вокализ для Ангела, возвещающего конец времени»)
- Abîme des Oiseaux («Бездна птиц»)
- Intermède («Интермедия»)
- Louange à l’Éternité de Jésus («Восхваление вечности Иисуса»)
- Danse de la fureur, pour les sept trompettes («Танец ярости для семи труб»)
- Fouillis d’arcs-en-ciel, pour l’Ange qui annonce la fin du Temps («Вихрь радуг для Ангела, возвещающего конец времени»)
- Louange à l’Immortalité de Jésus («Восхваление бессмертия Иисуса»)
Каждая часть отражает отдельный аспект откровения: от образа ангельского глашатая и апокалиптических труб до мистического созерцания безвремения и христологических гимнов. Символика произведения охватывает небесную иерархию, птичьи голоса как символы внеземной радости и желание преодолеть «бездну» линейного времени. При этом композитор избегает программной иллюстративности: образы преломляются через звуковую материю, где гармония и ритм становятся носителями теологического содержания.
Это философия в звуках, а не изображение труб или ангелов.
Одновременно квартет собрал все элементы музыкального языка Мессиана воедино: и лады ограниченной транспозиции, возрождающие на новом витке развития логику старых католических напевов (грегорианских хоралов), независимое от мелодии ритмическое развитие голосов, пение птиц (прежде всего в Liturgie de cristal и Abîme des oiseaux), используя их не как декоративный элемент, а как провозвестников внеземной радости, свободных от человеческой временнóй логики. Развитие уступает место вневременному созерцанию.
Произведение очень длинное: примерно 45 минут, и это неслучайно. Вы не просто слушаете музыку, вы погружаетесь в звуковой эквивалент безвременья, вы выпадаете из течения времени, перехода на иной уровень ощущений. Позже композитор скажет, что он стремился уйти от временнóго развития в сторону «пространственного» восприятия музыки, где каждая секунда обладает самостоятельной ценностью, а не служит переходом к следующей.
Через синтез богословской символики, экспериментов с мелодикой, гармонией и ритмом Мессиан создал произведение, в котором музыка существует вне времени, превращая страдание в созерцание, а последование событий — в вечность.
И рассказать это простым «классическим» языком было невозможно. Но и ситуация, в которую попали люди в ту войну, тоже казалась невозможной. Беспрецедентный ужас привёл к невероятной по силе воздействия музыке.
Эту музыку нужно пережить, не анализируя, погружаясь в своё сознание и отключившись от мира. В тишине, в наушниках и без света, закрыв глаза.
Она не призывает побеждать или бить врага, это не «Ленинградская симфония» Шостаковича. И это не откровенный «Военный реквием» Бриттена. Но более искреннего и неполитизированного призыва к миру в истории европейской музыки нет.
А Равель написал лучшее произведение, посвященное памяти друзей, не вернувшихся с войны — «Гробницу Куперена». Два француза, прошедшие войну, для которой они были не готовы и оба вернулись с неё по состоянию здоровья, создали шедевры, которые нельзя назвать антивоенными напрямую. Однако они отражают нашу жажду мира, возможно, лучше всех.
Оба не рассказали об ужасах войны, хотя пережили их сполна. Но оба создавали вечно прекрасное искусство. Необязательно, вспоминая о войне, вспоминать пули и танки. Люди воевали при помощи этого, но воевали за то, чтобы прекрасное оставалось в этом мире, несмотря на войну. И «Бездна птиц» Мессиана — это как «Журавли» по-французски.
Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.