Реймс, ночь на 7 мая 1945 года
— Иван Алексеевич, вас срочно ждут в штабе Эйзенхауэра.
Суслопаров не сразу ответил. Он сидел за столом в комнате советской военной миссии и уже несколько минут смотрел на карту, хотя давно перестал её видеть. Перед глазами расплывались линии фронта, названия городов, стрелки, карандашные пометки. В чашке у локтя стоял кофе, остывший до неприятной кислятины. Окно было приоткрыто, но свежего воздуха не прибавлялось: в комнате пахло табаком, бумагой и той особой штабной бессонницей, когда люди уже говорят тише не из осторожности, а потому что голосу тоже нужен отдых.
В дверях стоял адъютант союзников. Молодой, подтянутый, в аккуратно пригнанной форме. Он держался очень вежливо — слишком вежливо для обычного приглашения.
— Что-нибудь случилось? — спросил Суслопаров.
Адъютант чуть замялся.
— Мне приказано доставить вас немедленно.
Суслопаров посмотрел на часы.
Было поздно. В такое время генералов не зовут смотреть на бумаги, если бумаги терпят до утра.
Он поднялся, застегнул китель, привычным движением провёл ладонью по волосам и только после этого заметил, что пальцы у него немного влажные. Это раздражало. Война за четыре года научила его спокойно относиться к вещам куда более серьёзным, чем ночной вызов к союзникам, но тело иногда понимало раньше головы.
На улице Реймс был почти пуст.
Машина шла по тёмным улицам быстро, но без сирены. Французский город спал так осторожно, будто сон тоже был выдан по карточкам и его следовало экономить. Изредка попадались освещённые окна, мокро блестела брусчатка, где-то за поворотом поскрипывала ставня. Суслопаров смотрел в стекло и думал, что хороший конец войны не должен начинаться с такой поездки: без объявления, без ясности, с чужим адъютантом рядом и с фразой «приказано доставить».
В штабе Эйзенхауэра, устроенном в здании технического колледжа, не спал никто.
По коридорам шли офицеры с папками. В одной комнате стучала машинка, в другой кто-то говорил по телефону так тихо и зло, как говорят люди, которым уже третий раз повторяют одно и то же. На подоконнике стояло несколько чашек с недопитым кофе. Одна была опрокинута, тёмное пятно растеклось по бумагам, и никто не убрал — значит, здесь уже было не до пятен.
Суслопарова провели к Эйзенхауэру.
Американский главнокомандующий выглядел не торжественно. Лицо у него было собранное, жёсткое, усталое. Рядом находились начальник штаба Уолтер Беделл Смит и начальник разведки Кеннет Стронг. Оба смотрели так, как смотрят на человека, которому сейчас придётся услышать неприятную, но необходимую правду.
— Немцы предлагают капитуляцию, — сказал Эйзенхауэр.
Суслопаров молча ждал продолжения.
— Перед западными союзниками. Не перед советскими войсками.
Вот теперь всё стало на место.
И ночной вызов. И лицо адъютанта. И напряжение в коридорах. Немцы проиграли войну, но ещё не отказались от привычки устраивать ловушки. Даже на краю пропасти они пытались выбрать, в какую сторону падать.
Эйзенхауэр посмотрел на него почти с иронией:
— Что вы скажете на это, генерал?
Суслопаров улыбнулся. Коротко, без веселья.
— Позиция Советского Союза известна.
Эйзенхауэр кивнул. Ответ был нужен не ему. Ответ был нужен комнате, протоколу, тем невидимым людям за стенами штаба, которые потом будут читать донесения и разбирать, кто на каком слове дрогнул.
Немецкий генерал Альфред Йодль ждал в соседнем помещении.
Когда Суслопаров увидел его, первое, что бросилось ему в глаза, были перчатки. Йодль снял их и положил рядом с собой на стол — ровно, бережно, пальцами к себе. Не бросил, не смял, не сунул в карман. Положил так, будто порядок на столе ещё мог что-то сказать о человеке, представлявшем страну, которая оставила после себя сожжённые города.
Перчатки были из хорошей кожи. Потёртые, но ухоженные.
Эта мелочь почему-то злила сильнее, чем немецкие формулировки.
Йодль говорил ровно. Не как проситель. Не как разбитый человек. Он говорил как штабной офицер, которому поручено провести сложное распоряжение в неблагоприятных условиях. Требовалось время. Требовалась связь с войсками. Нужно было избежать хаоса. Нужно было довести приказы до частей. Огромную военную машину нельзя остановить одним росчерком пера.
Переводчик передавал всё точно, и от этой точности слова становились ещё неприятнее.
Суслопаров слушал и понимал: немец просит не мира. Он просит двое суток.
Сорок восемь часов — для мирного человека почти ничего. Для отступающей армии — целая жизнь. За сорок восемь часов можно отвести штабы, переодеть нужных людей, сжечь ненужные бумаги, отправить колонны к американцам, приказать одним частям сложить оружие, а другим — пробиваться через советские позиции. Это можно назвать заботой о солдатах. Можно — предотвращением хаоса. Можно — гуманным соображением. Немцы за годы войны научились подбирать аккуратные слова к грязным решениям.
Смит слушал Йодля с лицом человека, которому надоело наблюдать фокус, секрет которого давно известен.
— Капитуляция должна быть полной, — сказал он. — На всех фронтах. Перед всеми союзниками.
Переводчик повторил по-немецки.
Йодль чуть наклонил голову. Суслопаров заметил это движение и сразу понял: немец не согласился. Он просто отметил препятствие.
Через некоторое время Суслопарову передали проект акта.
Он взял листы и почувствовал, что бумага тёплая. Её только что держали другие руки. Возможно, американские. Возможно, немецкие. В такие минуты даже бумага перестаёт быть нейтральной.
Текст был сухой.
Германское Верховное командование соглашалось на безоговорочную капитуляцию всех вооружённых сил — на суше, на море и в воздухе. Перед Верховным главнокомандующим союзных экспедиционных сил и одновременно перед Советским Верховным командованием. Приказы о прекращении военных действий должны были вступить в силу 8 мая в 23:01 по центральноевропейскому времени. Немцам запрещалось уничтожать корабли, самолёты, вооружение. Все дальнейшие распоряжения союзников и советского командования подлежали выполнению.
Суслопаров перечитал начало ещё раз.
«И одновременно Советскому Верховному командованию».
Слово было маленькое, но держало на себе всю ночь.
Если бы его не было, немцы получили бы то, зачем приехали: сдачу Западу и продолжение игры на Востоке. С ним документ становился опасным для них. Но опасным и для него тоже.
Потому что Москва молчала.
Запрос ушёл через Париж. Прямой связи с Москвой из Реймса не было, а в Москве была глубокая ночь. Суслопаров передал проект, сообщил о предстоящем подписании, попросил указаний. Теперь оставалось ждать.
Ждать в обычной ситуации — служебная добродетель. Ждать этой ночью — значит дать немцам то, о чём они просили другими словами.
В комнате, где шли переговоры, стоял аппарат связи. Обычный чёрный аппарат, тяжёлый, с тускло поблёскивающей трубкой. Суслопаров старался не смотреть на него слишком часто. Не потому, что стеснялся тревоги, а потому что в таких комнатах взгляд — тоже сообщение. Союзники увидят, что советский представитель зависит от ответа. Немцы увидят, что можно тянуть. А когда противник понимает, где у тебя слабое место, он начинает разговаривать уже не с тобой, а с этим местом.
Он смотрел на акт, на Смита, на Йодля, на перчатки, на карту, на свои пальцы. Но всё равно всё время видел аппарат.
Йодль снова говорил о необходимости времени.
Смит отвечал всё жёстче. В какой-то момент стало ясно: американцы не позволят немцам превратить капитуляцию в проходной двор. Эйзенхауэр, не присутствуя за столом, держал линию твёрдо: никакой отдельной сдачи Западу. Никакого торга с Восточным фронтом. Немедленное подписание.
Когда Йодль наконец запросил у Дёница разрешение на полную капитуляцию, в штабе началось странное ожидание. Уже было понятно, что Германия проиграла. Уже было понятно, что подпись будет. И всё же побеждённой стороне требовалось получить по радио право признать очевидное.
Суслопаров вышел в коридор.
Там на скамье сидел молодой американский сержант с папкой на коленях. Он пытался не спать, но голова всё равно падала вперёд, и каждый раз он вздрагивал, будто его ловили на преступлении. На стене висела карта Франции, в углу стояла корзина, полная смятых листов. Из соседней комнаты доносился стук машинки. Какая-то женщина — вероятно, машинистка — говорила по-французски слишком быстро, срываясь на шёпот.
Суслопаров достал папиросу, покрутил в пальцах и убрал обратно.
Курить не хотелось. Хотелось получить ответ из Москвы.
Он вдруг вспомнил не Сталина, не Генштаб, не дипломатические последствия, а простого пехотинца. Без имени. Без лица. Просто солдат где-нибудь у дороги в Чехии или Австрии: мокрая шинель, грязные обмотки, винтовка между колен, голова клонится от бессонницы. Этот солдат уже почти дожил до конца войны, но сам ещё не знает. Его могут убить утром не за Берлин, не за переправу, не за высоту, а за немецкие сорок восемь часов.
Мысль была неправильная для штабного офицера.
Штабной офицер обязан думать словами «полномочия», «приказ», «ответственность», «форма документа». Но человек не состоит только из должности. Иногда в нём есть место, куда не помещается инструкция.
Когда пришло подтверждение Дёница, Йодль уже не выглядел прежним. Он всё ещё держался ровно, но в этой ровности появилось что-то вынужденное. До этого он торговался. Теперь ему разрешили сдаться.
Суслопаров вернулся к столу и снова взял акт.
Его внимание задержалось на четвёртом пункте: нынешний документ не мешает заменить его другим генеральным документом о капитуляции, заключённым Объединёнными Нациями или от их имени.
Вот это было важно.
Если Москва сочтёт Реймс неподходящим местом, будет Берлин. Если сочтёт Суслопарова недостаточным представителем, будет Жуков. Если потребуется заставить немцев расписаться уже перед всеми союзниками в поверженной столице рейха, этот пункт оставляет такую возможность.
Он не решал всей проблемы. Он просто не закрывал дверь.
А иногда в истории достаточно, чтобы дверь не захлопнулась окончательно.
Подписание началось в 3:30.
Без музыки, без речей, без той торжественности, которую потом любят приписывать большим датам. Люди просто заняли места, проверили листы, подвинули стулья. У кого-то скрипнуло перо. Кто-то попросил ещё один экземпляр. Переводчик промокнул губы платком.
Йодль подписал первым.
Он надел очки, наклонился над бумагой и вывел подпись аккуратно, почти красиво. Рука у него не дрогнула. Суслопаров поймал себя на желании увидеть хоть один неровный изгиб буквы, хоть маленькое доказательство, что человек понял, под чем расписывается.
Но подпись легла спокойно.
Потом подписал Уолтер Беделл Смит.
Французский генерал Франсуа Севез ждал своей очереди как свидетель.
Суслопаров поднялся.
Ручка оказалась тёплой и чуть скользкой. Её уже держали до него. Он посмотрел на строку, где должна была появиться советская подпись, и вдруг очень ясно представил, как через несколько часов в Москве прочитают донесение.
Не так.
Не тем.
Не там.
Без указаний.
Слишком рано.
Он знал цену этим словам. В системе, где бумага сильнее человеческого объяснения, даже правильный поступок должен иметь правильное основание. У него основания не было. Было только обстоятельство. А обстоятельство потом всегда выглядит слабее, чем в тот момент, когда стоит перед тобой живым человеком и требует ответа.
Суслопаров поставил подпись.
Не быстро. Не торжественно. Так, как подписывают документ, который уже нельзя не подписать.
Йодль попросил слова почти сразу после церемонии.
Ему разрешили.
Он встал и заговорил о страданиях немецкого народа и германской армии. О том, что они отдают себя в руки победителей. О надежде на великодушие.
Переводчик говорил ровно, и от этого речь звучала ещё неприятнее. В ней не было ни одного слова о тех, кто лежал в земле от Бреста до Ленинграда, от Смоленска до Сталинграда, от Хатыни до Освенцима. Не было вины. Была только просьба к победителям быть мягкими.
Суслопаров слушал и смотрел на немецкие перчатки.
Они всё ещё лежали на столе.
После речи никто не ответил.
Молчание оказалось точнее любого ответа.
Когда официальная часть закончилась, в зал вошёл Эйзенхауэр. Он не участвовал в подписании по протоколу: немцы прислали Йодля, начальника штаба, и американский главнокомандующий не собирался садиться с ним за один стол как с равным. Теперь протокол был соблюдён, и он мог появиться.
Кто-то передал ему ручки, которыми подписывали акт. Эйзенхауэр сложил их в виде буквы V — victory. Люди улыбались, кто-то повторял этот знак пальцами. Улыбнулся и Суслопаров. Потом он не мог понять, была ли это улыбка радости или просто усталое движение лица среди других улыбающихся лиц.
Позже Йодля ввели в кабинет Эйзенхауэра.
Суслопаров присутствовал при этом разговоре.
— Вы полностью понимаете все статьи подписанного документа? — спросил Эйзенхауэр.
— Да.
— Вы лично будете отвечать за их выполнение, в том числе за прибытие немецких командующих в Берлин в установленное русским командованием время.
Йодль стоял неподвижно. Он, кажется, ожидал продолжения, какого-то последнего обмена словами между военными. Но Эйзенхауэр больше ничего не сказал.
Немецкий генерал отдал честь и вышел.
Суслопаров смотрел ему вслед и думал, что даже поражение у таких людей проходит по коридору с прямой спиной. Не от достоинства. От привычки.
В советскую миссию он вернулся уже утром.
Реймс просыпался. По улице шёл человек с велосипедом, у булочной возились с деревянными ставнями, дворник в тёмной куртке сгонял воду к решётке. Город ещё не знал, что этой ночью стал местом, где Германия расписалась в своём поражении.
В миссии было слишком тихо.
Дежурный офицер поднялся навстречу и не сразу сказал то, ради чего поднялся.
— Товарищ генерал... пришла депеша.
Суслопаров взял лист.
Москва запрещала подписывать какие-либо документы.
Он прочитал один раз. Потом второй.
Запрет пришёл после подписи.
Такое бывает только с бумагами. Человек уже сделал шаг, а бумага сообщает ему, что идти было нельзя.
Суслопаров сел за стол. Усталость вдруг стала тяжёлой, почти физической. Не сонливость, не слабость, а ощущение, будто всё тело налилось водой.
Нужно было отвечать.
Он взял чистый лист и начал писать объяснение. Что запросил указания. Что ответа не получил. Что немецкая сторона пыталась добиться сепаратной капитуляции и выиграть время. Что отказ советского представителя от подписи мог быть использован против Красной армии. Что в акт включён пункт о возможности замены его другим генеральным документом.
Потом он написал фразу, за которую уцепился как за край стола:
«Подписал как свидетель».
Он перечитал её.
Фраза была удобной. Не полной, но удобной. В ней было меньше поступка, чем произошло на самом деле. Зато она оставляла шанс объяснить Москве, почему Реймс не должен стать последней точкой и почему Берлин ещё возможен.
За стеной кто-то включил воду. Трубы коротко загудели. В коридоре прошли два человека, переговариваясь вполголоса. Один сказал по-русски: «Значит, всё?» Второй не ответил.
Суслопаров сложил депешу Москвы, убрал её в папку и только тогда заметил, что на большом пальце осталось чернильное пятно от ночной подписи. Он потёр его платком, но пятно не сразу поддалось.
Он тёр ещё несколько секунд, потом перестал.
Чернила всё равно немного остались у ногтя.