Когда Аня была совсем маленькой, ее родители пропадали на работе. Чтобы ребенок не оставался один в пустой квартире, наняли женщину — бабу Катю. Она была из тех «старых» нянь, которые пахли не духами, а сушеной полынью, топленым молоком и чем-то неуловимо древним, будто она пришла не из соседнего подъезда, а из глубины веков.
Баба Катя никогда не читала Ане современных сказок. Она рассказывала свои: о «запечных хозяевах», о дорогах, которые ведут не туда, и о том, что зеркала в доме нужно всегда держать чистыми, чтобы «ушедшие не запутались в отражениях». Аня любила ее, но в присутствии няни в комнате всегда становилось на пару градусов холоднее, а тени в углах казались гуще, чем обычно.
Прошли годы. Аня выросла, превратилась в статную студентку университета и переехала в отдельную квартиру. Баба Катя к тому времени совсем состарилась и осела у своей дочери, Елены. Связь почти прервалась, пока не наступила та самая ночь.
Это случилось в промозглый ноябрьский четверг. Аня долго не могла уснуть: ей казалось, что в коридоре кто-то тихо ходит, шаркая подошвами по паркету. Наконец, забытье сморило ее.
Ей приснилось, что она лежит в коконе из ледяного воздуха. Открыв глаза во сне, она увидела бабу Катю. Старушка стояла у самого изголовья, возвышаясь над кроватью темным неясным силуэтом. На ней было то самое платье, которое Аня помнила с детства: тяжелое, серое, длиной почти в пол, которое не шуршало при ходьбе. Волосы, аккуратно собранные в тугой пучок, казались отлитыми из серебра в свете луны.
Старуха медленно протянула руку и положила ладонь Ане на лоб. Ощущение было пугающе реальным — рука была тяжелой, как могильная плита, и сухой, словно старый пергамент.
Аня вздрогнула и проснулась. Но реальность оказалась страшнее сна: рука все еще лежала на ее лбу, а фигура няни никуда не исчезла. В комнате пахло озоном и сырой землей.
— Баба Катя? Ты что здесь делаешь? Как ты вошла? — прошептала Аня, чувствуя, как горло сковывает спазм.
Старушка не улыбнулась. Ее глаза, подернутые белесой дымкой, смотрели куда-то сквозь Аню.
— Проститься пришла, Анютка, — голос ее звучал глухо, будто доносился из глубокого колодца. — Поезд мой вот-вот отправиться должен. Не могла не зайти.
Аня, все еще пребывая в шоке, попыталась рассуждать логически:
— Но, няня, ты же всегда говорила, что ноги не ходят, что ты слишком стара, чтобы куда-то ехать... Какой поезд в три часа ночи?
Баба Катя чуть наклонила голову, и Аня заметила, что за спиной старухи стена комнаты начала медленно растворяться, превращаясь в густой серый туман.
— В ту поездку и стар, и млад отправиться может, — тихо ответила она. — Билет туда дают один раз, а обратно путей нет. Лучше, конечно, ехать старикам, как я: мы уже надышались этим миром, устали...
В этот момент морщинки в уголках ее рта разгладились, лицо стало странно молодым и восковым.
— Баба Катя, я не понимаю... мне страшно, — Аня потянулась к ней, ища привычного тепла, но чем ближе была ее рука к ткани серого платья, тем сильнее обжигало холодом.
Няня отстранилась, ее фигура начала терять четкость, становясь прозрачной, как дым от потухшей свечи.
— Пора. Состав не ждет. Береги себя, деточка. А если беда на порог ступит или помощь понадобится — ты только позови. Я уж придумаю, как из-за той черты тебе знак подать.
С этими словами она сделала шаг назад и просто растаяла в воздухе. В комнате воцарилась гробовая тишина, которую нарушало только бешеное сердцебиение Ани.
Утром Аня пыталась убедить себя, что это была сонная галлюцинация. «Стресс перед сессией», — думала она, наливая кофе дрожащими руками. Но на лбу, там, где лежала рука старухи, осталось странное ощущение холода, которое не проходило даже после горячего душа.
Звонок мамы раздался в десять утра. Голос матери дрожал:
— Аня... крепись, родная. Баба Катя умерла сегодня ночью. Остановка сердца во сне.
В глазах у Ани поплыли темные пятна. Она едва не выронила телефон.
— Во сколько,мам? Во сколько это случилось?
— Лена говорит, около трех ночи. Она зашла к ней, а та уже остывать начала... лицо было такое спокойное, будто она наконец-то дождалась чего-то важного.
Аня молчала. Она знала, что мама — закоренелый материалист, и рассказ о ночном визите призрака в сером платье приведет лишь к визиту к психиатру. Она тихо положила трубку. С того дня мир для нее перестал быть прежним.
— И ты представляешь, — рассказывала мне Аня годы спустя, помешивая остывший чай, — она ведь не солгала. Она действительно присматривает.
Я смотрел на сестру и видел, что она говорит это без тени иронии. Ее взгляд был серьезным, почти торжественным.
— Это как проявляется? Она... является тебе?
Аня кивнула:
— Не в полный рост, конечно. Теперь это всегда сны. Но такие сны, после которых просыпаешься с четким знанием. Помнишь моего бывшего, Игоря? Мы ведь уже к свадьбе готовились. И вот снится мне: сижу я в своей старой детской, а в углу стоит баба Катя. Грозит мне пальцем и на дверь указывает. А на двери — черная плесень растет. Я проснулась в холодном поту, а через два дня узнала, что у него вторая семья в другом городе.
— Может, это просто интуиция? Подсознание? — осторожно спросил я.
Аня грустно улыбнулась и расстегнула верхнюю пуговицу блузки. На шее у нее висел старый серебряный крестик на потертой нитке.
— В тот вечер, когда я решила с ним порвать, он пришел в ярости. Начал кидаться на меня. Я в сердцах крикнула: «Баба Катя, помоги!». И знаешь, что случилось? В ту же секунду в прихожей с грохотом упало тяжелое зеркало. Просто так, само по себе. Оно разбилось в пыль, и Игорь так испугался этого звука, что просто выскочил из квартиры. Когда я убирала осколки, я нашла под плинтусом вот этот крестик. Я точно знаю — это ее. Она его носила, не снимая, тридцать лет. Как он оказался в моей новой квартире?
Я промолчал. Аргументов у меня не было.
— Она и с подругами мне «подсказывала», — продолжала Аня. — Если человек «гнилой», баба Катя во сне приходит и начинает в комнате окна закрывать или шторы задергивать. Мол, не пускай их в душу, Анютка.
Мы посидели в тишине. Казалось, за окном ветер завыл чуть громче, а тень от занавески на мгновение приняла форму высокой женской фигуры в длинном платье.
— Знаешь, — тихо добавила сестра, — мне иногда кажется, что тот поезд, о котором она говорила... он не увозит людей навсегда. Он просто делает их невидимыми. И если ты кого-то искренне любил при жизни, то и после «отправления состава» ты остаешься на перроне чьей-то судьбы.
Я посмотрел на ее лоб. Мне показалось, или там действительно виднелось едва заметное светлое пятно, по форме напоминающее отпечаток ладони?
Мистика это или игры разума — неважно. Важно то, что Аня больше никогда не чувствовала себя одинокой. Ведь где-то там, в сером тумане между мирами, за ней всегда присматривает строгая няня в неслышном платье, готовая в любой момент подать знак, защитить или просто проводить до воображаемого поезда, когда придет время.
Этот «привет» с того света стал для нее не проклятием, а высшей формой заботы, которую не в силах прервать даже сама смерть.