В жизни каждого увлеченного читателя наступает момент, когда знакомые маршруты великих романов, казалось бы, исхожены вдоль и поперек. И тогда взгляд, ведомый особым, почти охотничьим чутьем, обращается к тропам потаенным, к произведениям, что таятся в тени громких шедевров. Именно так, повинуясь этому безошибочному инстинкту, моя рука однажды вытянула с дальней полки тонкий томик в скромной обложке. На ней значилось лишь одно слово, короткое и загадочное, как удар гонга в предрассветной тишине: «Гэм».
Это имя звучало как вызов. Оно обещало тайну, увлекало за собой. Автор был мне прекрасно знаком. Человек, подаривший миру пронзительную горечь «потерянного поколения», певец фронтовой дружбы и отчаянной любви на краю бездны — Эрих Мария Ремарк. Но этот роман... Он был иным. Он не был похож ни на один из его известных текстов. Это был не просто текст, а приглашение в путешествие, полное экзотики, чувственности и экзистенциальной тоски. Позже я узнаю, что сам Ремарк, подобно сомневающемуся творцу, запрятал эту рукопись в глубины своего архива, не решившись явить ее миру при жизни. И этот жест лишь добавляет книге пронзительного, почти исповедального измерения, превращая чтение в незаконное, но оттого еще более сладостное проникновение в святая святых писательской души.
И вот, перевернув последнюю страницу и застыв в том особом, звенящем молчании, какое бывает только после встречи с подлинным искусством, я чувствую почти физическую потребность — нет, не пересказать сюжет, но попытаться воссоздать словами ту уникальную, душную и манящую атмосферу. Я хочу провести вас по этим страницам, старательно обходя спойлеры, но с максимальной дотошностью воссоздавая ландшафты, лица и чувства, из которых сплетена эта история. Я хочу, чтобы вы не просто узнали о существовании романа «Гэм», но ощутили его вкус, его зной на своей коже, его томительную грусть в своем сердце.
Наша история начинается не в затемненных берлинских кабаре и не на раскисших от дождей полях Фландрии. Она начинается там, где само мироздание, кажется, выжжено добела беспощадным солнцем, в Северной Африке. Мы встречаем Гэм в Каире — городе, где тысячелетняя история проступает сквозь знойное марево современности, где узкие улочки базаров пропахли пряностями и негромким гулом восточного торга. Ремарк, еще не прошедший школу военной лаконичности, здесь непривычно щедр на краски. Он рисует перед нами полотно, полное жизни и экзотической прелести: пыльные лучи солнца, пронзающие резные ставни, блеск меди и латуни на прилавках, глухой и ритмичный шум многоликой толпы.
Именно здесь, на старинном базаре, Гэм совершает поступок, который сразу же выдает ее натуру, далекую от обыденности. Она не покупает безделушку или украшение. Она приобретает старинное издание «Дивана» — сборника стихов арабского поэта-вольнодумца Абу Нуваса, чьи строки дышат гедонизмом и бунтом против ханжеской морали. Этот жест — ключ к пониманию героини. Она ищет в мире не материальной ценности, но чистого, концентрированного чувства. Она тянется к красоте, которая таит в себе вызов. Это не просто женщина из высшего света, путешествующая от скуки; это мятущаяся душа, заключенная в оболочку ослепительной, почти неземной красоты. Гэм, какой мы ее видим, — это своего рода абсолютная женственность начала века, но женственность, жаждущая свободы и обреченная на внутреннее одиночество. Она подобна прекрасному, благоухающему цветку, который распустился на руинах старого мира, еще не зная, что и его собственный мир скоро пошатнется.
Рядом с ней, в этом начальном акте драмы, почти сразу же возникают и мужские фигуры, очерченные хоть и эскизно, но невероятно выпукло. Первый — ее муж, Норман. Он — воплощенная стабильность и уверенность, человек, который предпочитает самолету автомобиль, твердой земле — небесную зыбкость. Он — то прошлое, от которого Гэм, сама того, возможно, до конца не осознавая, уже готова оторваться. Он — якорь, который в ее мире, живущем по законам шторма, воспринимается лишь как досадная помеха.
И тут же, словно вихрь, врывается Клерфейт — летчик. Владелец собственного самолета, человек, чья стихия — разреженный воздух и риск. Он — сама стихийность: решительный, властный, привыкший к полному контролю над машиной и, как он ошибочно полагает, над ситуацией. Его взгляд на Гэм полон собственнического огня, он хочет обладать, подчинить, завоевать, словно неприступную горную вершину. И первое же их совместное путешествие на самолете из Каира в Луксор оборачивается катастрофой, которая в мгновение ока сметает все условности и заливает страницы кровью. Дуэль, смерть — все происходит с какой-то почти обыденной, пугающей быстротой (источник, описывающий роман, подтверждает, что эта смерть показана автором подчеркнуто «между делом»). Но реакция Гэм поражает гораздо больше, чем само событие. Она встречает известие о гибели мужа почти безэмоциональной тишиной, глубокой, как воды Нила. Это не холодность и не жестокость; это, скорее, шок от прикосновения к чему-то подлинному и страшному, к тому хаосу, который она, сама того не ведая, ищет и сеет вокруг себя. Она подобна морской волне: прекрасна в своем движении, но не ведает жалости, когда обрушивается на берег.
Каир с его знойной суетой и Луксор с его гигантскими, безмолвными храмами, обращенными в вечность, становятся лишь прологом. За гибелью Нормана следует не траур, а неожиданный поворот: действие переносится в Давос, высокогорный швейцарский санаторий. Это место — словно промежуточная станция между миром живых и миром теней. Здесь, в разреженном, кристально чистом воздухе, Гэм сталкивается с совершенно иной гранью бытия — с болезнью и медленным угасанием. Она знакомится с целой галереей персонажей, каждый из которых по-своему трагичен. Русский князь Пуришков, умирающий от чахотки, — фигура, овеянная меланхолией и странной, почти детской беспомощностью. Он играет на скрипке, и в его музыке — вся скорбь его угасающей души и безбрежной, потерянной родины. Раколувна — еще один, почти призрачный персонаж, чье имя звучит как заклинание. Сам воздух санатория, кажется, пропитан медикаментами и невысказанными словами, а тишина здесь — особого, звенящего свойства.
Именно здесь, среди снегов и болезни, Клерфейт, все еще очарованный и не понимающий, предлагает Гэм стать его женой. Его предложение — это попытка приручить ветер, заключить в форму то, что формы не имеет. Ответ Гэм ускользающ и туманен, как горный туман за окном санатория. В этом эпизоде сталкиваются два принципиально разных мировоззрения: мужское, деятельное, собственническое, и то женское начало, которое Ремарк пытается постичь — стихийное, живущее мгновением и не терпящее никаких цепей, даже золотых. Это идеальное место для размышлений о хрупкости жизни, и смерть, незримо витающая в этих коридорах, становится для Гэм не поводом для страха, а своеобразным философским камертоном.
Но зов жизни, чувственной и полнокровной, оказывается сильнее. Из ледяного безмолвия Альп мы переносимся в чувственную негу Венеции. Этот город, пронизанный морским светом и готовый, кажется, в любую минуту погрузиться в лагуну, становится идеальной декорацией для нового акта ее странствий. Гэм с жадностью впитывает этот мир: плеск воды о каменные ступени, крики гондольеров, игру солнца на старинных фасадах. Она пропитывается морем так, что ей начинает казаться, будто она сама состоит из этой соли и этой лазури. Именно здесь, в ореоле романтической дымки, она встречает Кинсли — полную противоположность бурному и напористому Клерфейту.
Кинсли — миллионер, но его богатство не кричаще, а естественно, как дыхание. Он меланхоличен, задумчив, созерцателен. Его богатство — это не цель, а средство для создания идеального, эстетически безупречного мира. Он увозит Гэм в свое имение, затерянное на бескрайних просторах Аргентины, на берегу теплого, ленивого Атлантического океана. Эта локация становится одним из самых ярких, почти галлюцинаторных образов романа. Мы видим бескрайнюю пампу, по которой, словно ветер, носятся дикие табуны мустангов. Мы видим, как во время внезапной грозы, полной первобытной ярости, обезумевший конь несет Гэм навстречу гибели, и лишь властная рука Кинсли вырывает ее у судьбы. Мы видим, как они бороздят океанские воды на его великолепной яхте, и мир сужается до размеров этого плавучего рая.
Кинсли осыпает ее украшениями, окружает немыслимой роскошью, но, что гораздо важнее, он дарит ей то, чего не мог дать никто другой: пространство для ее души. Он не пытается ее присвоить, он пытается ее понять. В их молчании, когда они стоят на палубе, глядя, как бронзовые тела ныряльщиков-сингалов рассекают лазурную воду, заключено куда больше смысла, чем в пылких речах других. Именно Кинсли дарит Гэм миг почти полного, гармоничного счастья. Но гармония для такой натуры, как Гэм, — это синоним покоя, а покой для нее — лишь преддверие увядания. И когда во время пожара на местном празднике, охваченного хаосом огня и паники, ее спасает местный креол, Гэм на несколько дней остается в его убежище. Это становится точкой невозврата. Вернувшись к Кинсли, она осознает, что их идиллия дала трещину. Финал этой главы прост и щемяще грустен: в одно обычное утро Кинсли уходит, пообещав вернуться к обеду, и они больше никогда не увидятся. Так заканчивается история, которая могла бы стать спасением, но стала еще одним воспоминанием.
После экзотического простора Аргентины возвращение в Европу ощущается как погружение в серые будни. Высадившись в Марселе, Гэм направляется в Париж. Но это не тот Париж, который мы привыкли видеть в романах «потерянного поколения» — не город богемы, вечных праздников и горького кальвадоса. Гэм поселяется в квартале чиновников и состоятельных буржуа. Она сознательно выбирает мир, который ей глубоко чужд, словно ставя эксперимент над собственной душой.
Здесь она знакомится с бухгалтером по имени Фред. Это, пожалуй, самый «неремарковский» персонаж из всех, самый обыкновенный. Его мир состоит из цифр, отчетов, уважения к начальнику и маленьких радостей вроде обеда в недорогом кафе. Гэм смотрит на него с жадным любопытством исследователя, открывшего новый вид. Для нее лицо Фреда — это «лицо половины человечества». Она видит в нем и миллионах ему подобных «прекрасно отлаженные автоматы», которые умеют говорить о работе, но совершенно глухи к голосу собственной души. Они живут, не задаваясь вопросами, и в этом их стабильность и их трагедия. Обед с Фредом, полный его наивных и скучных рассказов о сослуживцах — Пежо, Кестере, Бертене — становится для Гэм острейшим переживанием экзистенциальной тоски. Она сбегает от него так же быстро, как и появилась, приняв приглашение малознакомой дамы погостить в загородном поместье.
Этот побег из парижской обыденности оказывается судьбоносным. Именно в поместье, среди светских гостей и увядающих роз, прошлое настигает ее вновь. Она встречает человека, которого уже дважды видела мельком — один раз в Швейцарии, другой — в порту Коломбо. Его имя — Лавалетт. И с его появлением роман делает резкий, головокружительный поворот, увлекая нас в самое сердце тьмы.
Лавалетт — это кульминация всех мужских персонажей романа. Он — авантюрист и, скорее всего, шпион. В нем нет прямолинейной властности Клерфейта и созерцательной меланхолии Кинсли. Он циничен, ироничен, его воля закалена в опасных предприятиях, а его свободолюбие носит не абстрактный, а самый что ни на есть практический, граничащий с криминалом характер. Он любит опасность, как другие любят вино, он умеет манипулировать людьми и не боится смотреть в глаза смерти. Он — тот самый огонь, которого так жаждала душа Гэм.
Лавалетт не просит, а ставит перед фактом: он будет ждать ее в Сингапуре. И Гэм, словно загипнотизированная, следует за ним. С этого момента география романа приобретает лихорадочную, пульсирующую динамику. Мы видим Сингапур — плавильный котел Востока, где роскошь британских колонизаторов соседствует с нищетой китайских кварталов, а в воздухе смешиваются запахи специй, гниющей рыбы и дорогих сигар. Вместе с героями мы отправляемся в Сайгон (ныне Хошимин), погружаясь в густую, влажную атмосферу Юго-Восточной Азии.
Именно в Сайгоне происходит знаменитая сцена карточной игры, которая становится метафорой всей жизни Лавалетта. Ночь, проведенная вперемешку с крепким алкоголем, опиумным дурманом и картами, заканчивается для него полным крахом. Он проигрывает все, и в порыве азартного самоуничтожения ставит на кон самое дорогое, что у него есть — Гэм. Этот шокирующий эпизод, в котором героиня низводится до уровня вещи, разменной монеты в мужских играх, неожиданно приводит к прозрению: Лавалетт, осознав содеянное, выкупает ее обратно. В этом поступке — вся его противоречивая сущность: цинизм, граничащий с низостью, и проблески почти детской, отчаянной любви.
После этого начинается самая динамичная и опасная часть их путешествия — бегство. Лавалетт выкрал важные военные планы, и теперь за ними объявлена охота. Гэм, рискуя собой, помогает ему, используя все свое обаяние и ум, чтобы добыть секретную информацию. Их путь лежит через джунгли. И эта локация описана Ремарком с почти осязаемой достоверностью: изнуряющая влажность, проливные тропические ливни, тучи насекомых, пиявки на каждом кусте, кишащие в ожидании жертвы. Мы видим Гэм, обматывающую ноги специальными бинтами, пропитанными защитным составом. Это уже не изнеженная аристократка из парижских салонов; это женщина, борющаяся за свою и чужую жизнь, познавшая на себе всю тяжесть и грязь мира. Они бегут на автомобиле по узким дорогам, пересекают границу Сиама (Таиланда), их преследуют, ловят, они вновь сбегают. И в этой бешеной гонке на выживание, в этом водовороте событий, Гэм, наконец, обретает то чувство, которое так долго искала.
Но Ремарк не был бы Ремарком, если бы позволил обретенной любви длиться вечно. Финал их побега трагичен. Погоня настигает их, и шальная пуля ставит точку в судьбе Лавалетта. И только в этот момент Гэм с пугающей ясностью осознает, что этот человек, с его хаосом и тьмой, был единственным, кого она, возможно, по-настоящему любила.
Мы пронеслись по континентам. От пыльных базаров Каира и величавых развалин Луксора к стерильной белизне санатория в Давосе; оттуда — в залитую солнцем Венецию, а затем в дикую, свободную Аргентину с ее пампасами и бешеными мустангами; потом — в серый, буржуазный Париж, и, наконец, в пряный, опасный и дурманящий мир Юго-Восточной Азии — Сингапур, Сайгон, безымянные джунгли. Каждая из этих локаций — не просто фон, а полноценное действующее лицо, катализатор, проявляющий новые грани души героини. Африка пробудила ее голод к подлинности, Давос столкнул с ликом смерти, Аргентина подарила иллюзию гармонии, Париж показал бездну обыденности, а Азия обожгла подлинной, трагической страстью.
Этот роман — как драгоценный камень, ограненный множеством граней. Можно бесконечно всматриваться в одну, любуясь экзотическими пейзажами и роскошными интерьерами. Можно повернуть другой гранью и погрузиться в калейдоскоп мужских образов: от собственника Клерфейта до философа Кинсли и авантюриста Лавалетта. Но главной, самой загадочной гранью остается сама Гэм — женщина, которую автор так до конца и не раскрывает, предоставляя нам самим решать, кто она: бездушная искательница приключений, холодная разрушительница или глубоко страдающая душа, ищущая в мужчинах, в странах, в опасностях лишь одно — потерянный смысл бытия.
Эпилог возвращает нас к тишине, в Индию, где Гэм в уединенной беседе с буддийским Ламой пытается осмыслить пережитое. Схлынула лихорадка странствий, утихла боль потери. Осталась только она сама. И в этом финале, на мой взгляд, и заключен главный секрет «Гэм». В этом романе Ремарк, еще не нашедший свой знаменитый лаконичный стиль, уже задает те вечные вопросы, которые будут эхом отдаваться во всех его будущих шедеврах: о цене свободы, о неизбежности одиночества и о поиске искры жизни в мире, который неуклонно катится в бездну.
«Гэм» — это не та книга, которую можно «понять» с первого раза, уложив в привычные схемы. Ее нужно именно прожить, прочувствовать, как симфонию, как сложный, многогранный сон. И если вы решитесь отправиться в это путешествие, приготовьтесь к тому, что она не даст вам простых ответов. Вместо этого она окружит вас душной атмосферой далеких стран, заставит услышать завывание ветра в аргентинской пампе и оглушит тишиной, что приходит после выстрела. Она останется с вами надолго — тенью лунного света, загадкой по имени Гэм. И, возможно, закрыв последнюю страницу, вы, как и я, поймете, что это путешествие было одним из самых странных, но оттого и самых ценных в вашей читательской жизни.