Девятого ноября 1933 года в провансальском Грасе зазвонил телефон. Иван Бунин сидел в кинотеатре — смотрел немое кино, чтобы не думать о том, что в Стокгольме сейчас вскрывают конверт. Через двадцать минут он стоял в тёмной столовой и держал трубку, в которой говорили по-французски и по-шведски одновременно. Шестьдесят три года. Тринадцать лет без России. Первая Нобелевская премия русскому писателю.
Пароход «Спарта», январь 1920
Они ушли на «Спарте» из Одессы в январе двадцатого. Французский пароход, минное поле в Чёрном море, двое суток без сна. Бунин стоял у борта в английском пальто, держал жену за локоть и смотрел, как тает в туманной мгле русский берег. Он не знал ещё, что не вернётся.
Константинополь встретил ледяным ветром. Турки загнали всех в каменный сарай — карантин, дезинфекция. Из России — в каменный душ. Через Софию и Белград — в Париж.
Ему было пятьдесят. Известный писатель, академик, обладатель Пушкинских премий. И с этой минуты — никем. Эмигрант, который жил «на чужом пароходе» оставшиеся тридцать три года.
Белый дом с голубыми ставнями
Грас — городок на холмах Прованса, где делают духи. Лаванда, мимоза, цикады. С 1923 года Бунины снимали здесь виллу «Бельведер» — старый провансальский дом с трещинами в желтоватых стенах. Сад спускался уступами; за забором — Средиземное море, а в самом саду русская ёлка и колокольчики — Вера высадила.
Здесь Бунин писал свою лучшую прозу. «Жизнь Арсеньева». Поздние рассказы, которые сложатся в «Тёмные аллеи». Перо скрипело в тишине, цикады трещали за окном, пахло сухой травой и нагретой штукатуркой.
В 1926-м на виллу приехала Галина Кузнецова — двадцать пять лет, поэтесса, ученица. Стала жить с ними. Жена приняла. Бунин называл это «брак втроём», Вера в дневнике писала: «Пусть любит Галину, лишь бы ему было сладостно на душе». Семь лет под одной крышей — пока в тридцать четвёртом Галина не уехала, и Бунин остался сидеть на террасе, глядя на синюю горную дымку, и молчал по три дня.
Звонок, который изменил всё
В кинотеатр Грасса он зашёл от нервов. На экране танцевала немая актриса, в зале пахло пыльным бархатом и горячими лампами. Когда служитель тронул его за плечо и сказал «телефон, мсье», Бунин прошёл к выходу медленно, будто ноги налились свинцом.
Дома кричала Вера. На столе — телеграмма из Стокгольма. Премия. Семьсот пятнадцать тысяч франков. Через месяц — Швеция, фрак, концертный зал, шведский король.
В нобелевской речи десятого декабря 1933 года он скажет фразу, которую запомнят навсегда: «Впервые со времени учреждения Нобелевской премии вы присудили её изгнаннику». Изгнанник под софитами. Ни одной советской газеты — Москва промолчит. В СССР Бунина не печатали. Его книги ходили в самиздате, его фамилию не упоминали в учебниках. Для родины он был мёртв ещё с двадцатого года.
Сто двадцать тысяч франков, отданных по письмам
В Грас потоком пошли письма — почти две тысячи. Голодающие литераторы, вдовы, бывшие офицеры в шанхайских ночлежках, незнакомые люди из Берлина и Праги. Бунин раздавал. Зайцеву. Тэффи. Куприну, который умирал. Молодым поэтам, которых никогда не видел. Сто двадцать тысяч франков ушло по конвертам.
Оставшееся он, по совету доброжелателей, вложил в «беспроигрышное дело». Дело лопнуло. К сороковому году Бунин снова был нищ.
Когда Францию заняли немцы, на вилле прятались еврейские друзья — пианист Александр Либерман с женой, литератор Александр Бахрах. Приходили с обыском. Один из офицеров узнал нобелевского лауреата и ушёл, ничего не найдя. В дневнике сорок второго года — строчка: «Нищета, дикое одиночество, безвыходность, голод, холод, грязь — вот последние дни моей жизни».
Это были ещё не последние. Впереди оставалось одиннадцать лет.
Восьмое ноября, два часа ночи
После войны Бунины вернулись в Париж — в крошечную квартиру на улице Жака Оффенбаха. Без пенсии, без гражданства, без надежды. Сталин в сорок шестом предложил вернуться: квартира в Москве, собрание сочинений, почёт. Бунин думал три дня и отказался. «Я связан с Россией рождением, но не с этой».
Последние годы — астма, бронхит, кашель, прерываемый только во сне. Худой, как в молодости, с белой европейской бородкой, в потрёпанном халате. Сидел за столом, перечитывал Чехова. Готовил книгу о Чехове — не дописал.
Восьмого ноября 1953 года, в два часа ночи, он умер во сне. Восемьдесят три года. Последнее слово, которое разобрала Вера, было «спасибо». Кому — врачам, ей, жизни — никто не узнал.
Хоронили под Парижем, на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Памятник по эскизу Александра Бенуа — простой каменный крест. Вера надеялась перевезти прах в Россию. Не получилось — ни ей, ни тем, кто пришёл потом.
Книги, вернувшиеся через двенадцать лет
В 1955-м в «Огоньке» вышла подборка рассказов. В 1956-м — пятитомник, тиражом двести пятьдесят тысяч. Первое советское издание Бунина. Без «Окаянных дней», без писем, без дневников — но всё-таки. К 1965-му в СССР вышло первое полное собрание — девять томов.
Бунин лежал в чужой земле, а его книги расходились по Союзу — по школьным библиотекам, по полкам шестидесятников, по новым читателям, которые не знали, что автора всего за двадцать лет до этого нельзя было даже назвать вслух.
Он сказал в Стокгольме: «В мире должны существовать области полнейшей независимости». Сам прожил тридцать три года в этой области — без страны, без пенсии, без права быть похороненным дома.
Сто двадцать тысяч франков — раздал. Семьсот пятнадцать тысяч — не сберёг. Восьмого ноября в два часа ночи — сказал «спасибо» и ушёл. На могиле у Сент-Женевьев-де-Буа всегда лежат свежие цветы.