Мать сидела на табуретке посреди кухни и смотрела сквозь Олега. Она всегда так делала, когда не хотела слышать то, что он говорит. Будто он — приведение.
Мам. Ну давай по-человечески уже. Серёга не приедет, он в командировке, я один. Давай просто сядем и бумажки разложим.
Нечего бумажки раскладывать, голос у неё был сухой, как старая бумага. — Квартира моя. Государство дало.
Государство тебе её дало на семью с двумя детьми, мам. Мы с Серёгой и есть эти дети. Мы имеем право.
Она дёрнулась так, будто он ударил её по лицу.
Право? У меня право! Я рожала, я ночами не спала, я сраные пелёнки стирала руками, потому что памперсов не было! Я эту трёшку выстрадала! И ты теперь пришёл — делить?
Я не делить. Я просто хочу, чтобы всем места хватило. У Светки уже срок, малыш родится, нам надо расширяться. А ты тут одна три комнаты маринуешь.
Заткнись! мать вскочила, табуретка с грохотом опрокинулась. Я не мариную! Я живу!
Чем ты живёшь, мам? Тебе семьдесят скоро. В одной комнате ты телевизор смотришь — и всё. Там у тебя кресло стоит продавленное, на котором ты спишь иногда, потому что до кровати лень идти. Вторая комната — спальня, да. А третья? — Олег кивнул на запертую дверь в конце коридора. Что там?
Хлам там, буркнула мать, отводя глаза.
Вот именно. Хлам. Комната-помойка. Склад вещей, которые ты выкинуть не можешь. Пылища, паутина, коробки из-под обуви 86-го года. Зачем тебе этот музей совка?
Вдруг пригодится!
Кому? Тебе? Ты даже в магазин сама не ходишь уже. Всё «Пятёрочка» доставкой.
Мать сжала губы в нитку и ушла в свою комнату. Дверь закрылась на щеколду. Щелчок — и Олег остался один на кухне, где среди грязных чашек и баночек с просроченными лекарствами стоял чайник, который не мыля уже год, судя по накипи.
Он тогда уехал. А через пару месяцев начался ад.
Первым звоночком стал Коля-сантехник. Олег приехал в воскресенье — дверь была не заперта. В прихожей стоял мужик лет пятидесяти, в болоньевой куртке, с красным лицом и мутными глазами. От него разило перегаром так, что Олега чуть не вывернуло.
— Вы кто?
А я Коля. Тётя Зина вызвала, кран потек.
Где инструменты?
А чё? Коля растерялся. — Я глянул там всё нормально.
Вали отсюда, быстро.
Мужик попятился, толкнул плечом дверь и сгинул. Мать вышла из кухни в халате, накинутом на голое тело.
Ты зачем его прогнал? Он хороший человек.
Мам, это бомж. С помойки. Он бы тебя ночью придушил и пенсию забрал.
Не забрал бы! Он обещал помочь с документами!
С какими документами, с какими?!
Но мать уже не слушала. Она смотрела на дверь и что-то шептала.
А потом понеслось. Как в плохом анекдоте, только совсем не смешно.
Сначала объявилась Надя. Тётка лет сорока в растянутом спортивном костюме, с синяком под глазом и двумя фиксами на зубах. Пришла якобы «соседка с первого этажа» — хотя мылась она только в маминой ванной и спала на диване в зале. Олег приехал — а она лежит на мамином диване, в маминых тапках, пьёт мамин чай и смотрит мамин телевизор.
А ты кто такой? — лениво спросила Надя, даже не встав.
— Я сын. А ты кто?
Я подруга. Мы с Зиной теперь вместе живём.
У тебя своя квартира есть?
Ну, есть. Но там ремонт.
Вали отсюда.
— Зина! заорала Надя. Зина, твой сын меня выгоняет!
Выбежала мать с трясущимися руками.
Не смей! Она добрая! Она мне помогла уборку сделать!
Какую уборку?! Ты когда вообще уборку в последний раз делала? Тут пыли на палец! И откуда у неё твой халат? Это ж мой подарок!
Мать посмотрела на Надю, на халат, и вдруг как будто очнулась на секунду:
— Действительно… зачем ты мой халат надела? Сними.
Надя надула губы, но халат стянула и швырнула на пол. Олег сгрёб её вещи и выкинул за дверь вместе с ней самой.
Мать плакала весь вечер. Говорила, что он её предал, что она теперь никому не нужна. А наутро забыла, что случилось, и спрашивала: «А где Надя? Она обещала борщ сварить».
Но самым страшным визитёром оказался парень в спортивном костюме. Зашёл якобы «из жэка, проверить вентиляцию». Мать открыла, обрадовалась — хоть кто-то зашёл поговорить. Он просидел на кухне часа три. Пил чай, слушал её истории, поддакивал. А когда уходил — незаметно сунул ей в сумку бумажку.
Олег нашёл её через неделю. Это была расписка. «Я, Зинаида Степановна, обещаю подарить свою квартиру Иванову Дмитрию Сергеевичу в благодарность за заботу». С подписью. Кривой, нетвёрдой — маминой. Отдать не успела.
Олег тогда сел прямо на пол в коридоре. У него подкосились ноги.
Он позвонил брату.
Серёга, срочно приезжай. Мать чуть квартиру не подарила какому-то левому хмырю.
В смысле?
— В прямом. Она расписалась, не глядя. Я еле успел бумажку порвать.
Господи… — брат замолчал. Слушай, я же говорил надо было давно разменивать. Теперь уже поздно.
Не поздно. Я найму юриста.
— А толку? Она ж всё равно откроет любому, кто улыбнётся. У неё уже деменция вовсю.
И тут Олег вспомнил про Аллочку, соседку снизу. Молодая, лет тридцать, живёт одна. Раньше она даже не здоровалась. А тут вдруг начала забегать: то пирожки принесёт, то предложит маму в поликлинику свозить. Один раз Олег застал её на кухне — она листала мамин паспорт.
Ты что тут делаешь? — спросил он холодно.
А, это ты? — Аллочка улыбнулась, глазки забегали. Я справки искала. Зинаида Степановна просила найти полис.
— У неё полис в тумбочке лежит, я сам видел. Чего ты в паспорт полезла?
— Да так, перепутала.
Она ушла, а Олег понял: весь дом уже знает, что в квартире номер семь живёт полоумная старуха. И все хотят откусить свой кусок.
Соцработница суёт какие-то бумажки — может, завещание на государство? Врач из поликлиники на осмотре спрашивает про родственников — а сам глазками стены сверлит, квадратуру прикидывает.
Мама, — Олег сел перед ней на корточки, взял её руки в свои. Мам, посмотри на меня. Ты понимаешь, что вокруг тебя шакалы?
Мать посмотрела на него. Глаза у неё были чистые — редкость с недавних пор. Она вдруг сжала его пальцы до боли.
Понимаю, сынок. Я всё понимаю. Но я боюсь без стен.
Каких стен, мам? Эти стены — не защита. Это ловушка. Они тебя душат.
Думала, что три комнаты моё богатство. А они — моя клетка. Я сама себе тюрьму построила.
Олег обнял её — костлявую, пахнущую старческими лекарствами и чем-то горьким.
Я тебя не брошу. Мы всё решим.
Через две недели Олег привёз риелтора. Мать сначала заартачилась, вцепилась в дверной косяк — буквально, как кошка. Пришлось звонить брату, чтобы тот по видеосвязи убедил. Сергей сказал: «Мам, если ты не согласишься — мы тебя в дом престарелых сдадим. Честное слово. Там и стены, и соседи, и телевизор».
Мать испугалась. И согласилась.
Разменяли трёшку на однокомнатную для неё и двушку для Олега с семьёй. Переез мамы начался с собирания вещей. Олег нанял рабочих, они вынесли восемь мешков мусора. Коробки из-под обуви, старые журналы, кастрюли с дырками, пальто, которое мать носила в 1975-м. В самом углу, под слоем пыли, лежала детская игрушка — пластмассовый мишка с оторванной лапой. Мать увидела его и заплакала в голос.
— Это Серёжин. Он его в садик таскал. Я думала, выбросили…
Олег промолчал. Вместе с хламом они вынесли всё, что мешало жить. Прямо и переносно.
В новой однушке было светло. Олег купил ей нормальный диван, большой телевизор, поставил новый холодильник. Мать сначала боялась — всё чужое, незнакомое. А потом привыкла.
Однажды вечером она сидела на диване, пила чай из новой кружки и вдруг сказала:
— Олег, а знаешь, я тебя простила.
— За что, мам?
За то, что ты меня из той квартиры вытащил. Я думала — ты меня имущества лишаешь. А ты меня, от смерти спас.
Олег сел рядом, взял её за руку.
Я тебя спас, мам. И квартиру твою спас — она теперь в детях моих будет. Внуки твои будут в ней жить. В двушке, которую ты нам дала.
Мать улыбнулась. Впервые залолго.
Ладно, сказала она. Иди к Светке. И передай ей не цепляйтесь за квадратные метры, как я цеплялась. От этого только геморрой и седина.
— А за что цепляться?
Друг за друга цепляйтесь, дурак. Стены не обнимут.
Олег рассмеялся. И пошёл к выходу, оставив мать смотреть сериал. Она уже не была злой старухой, вцепившейся зубами в бетонные стены. Она была просто старой женщиной, которая поняла, что дом — это не место. Это люди.
Конец.