Введение. Почему нас пугает пустая вершина?
Произнесите вслух: «Лысая гора». Что возникло перед внутренним взором? Почти наверняка это не конкретный холм с аккуратной проплешиной на макушке, а сцена, залитая призрачным лунным светом. По ней кружатся в беззвучном хороводе тени, уродливые старухи с распущенными волосами взлетают на мётлах к вершине, где их ждёт Он — рогатый хозяин шабаша. Реальные географические координаты отступают на задний план, уступая место жуткой, но притягательной идиоме.
Почему именно «лысая»? Чем безобидная особенность рельефа заслужила репутацию двери в преисподнюю? Ответ уводит нас в толщу веков, где геология сплеталась с мифом, а наблюдение за природой — с леденящим душу священным трепетом.
В этой статье мы отправимся в путешествие по «нулевому рельефу» планеты. Мы проследим, как лишённая растительности вершина — место, где с тела Земли словно сорвали кожу, обнажив кость, — превратилась в сознании древних в межмировую антенну, точку слома привычного порядка. Наш маршрут проляжет от киевских холмов и германского Броккена до снежного безмолвия Тибета, от античных некромантий до поэзии Гёте, чтобы понять, как рождается, живёт и мутирует универсальный символ. Мы увидим, что Лысая гора — это вовсе не «пустота», а парадоксально наполненное смыслом пространство, где в разные эпохи люди встречались не только с ужасом, но и с высшей сакральной силой.
1. Лысина Земли: природа безжизненных вершин и её прочтение
Прежде чем говорить о духах, ведьмах и шабашах, зададимся простым, но отрезвляющим вопросом: а отчего, собственно, гора была лысой? Ответ, как это часто бывает с мифами, прячется не в чудесах, а в суровой прозе рельефа, климата и геологии. Но именно эта проза, пропущенная через сознание человека традиционной культуры, и стала топливом для мифа. Лысая гора была аномалией в глазах земледельца, привыкшего к тому, что земля «должна» родить. И эту аномалию следовало объяснить.
1.1. Геология против ботаники: почему не растет лес
Причин, по которым гора может оставаться без растительности, несколько, и они почти всегда связаны с неблагоприятными для жизни условиями. Чаще всего это выход прочных скальных пород — гранитов, базальтов, кварцитов, — которые просто не дают почве накопиться. Склоны таких гор — это не рыхлый плодородный слой, а почти отвесные стены или россыпи камней, где корням не за что зацепиться. Дожди и талые воды быстро смывают любые частицы грунта, оставляя голый камень.
Второй фактор — климат. Высокогорья с суровыми ветрами и низкими температурами делают жизнь древесной растительности невозможной. Здесь лес уступает место горной тундре, мхам и лишайникам, а на самых суровых вершинах — просто голым скалам. Ветер, не встречая преград, выдувает снег зимой и высушивает почву летом, создавая эффект «каменной пустыни» на высоте.
Возьмём два классических примера, ставших иконами «лысогорского» мифа. Киевская Лысая гора, возвышающаяся над Днепром, с точки зрения геологии — это моренный холм, сложенный ледниковыми отложениями: песками, глинами, валунами, принесёнными скандинавским ледником. Эрозия и выветривание обнажили здесь более твёрдые породы, создав характерные «плеши» — крутые обрывы и осыпи, где почва не держится. Добавим сюда деятельность человека: вырубку леса, выпас скота, поджоги, военное использование — и получаем ландшафт, на котором лес если и рос, то фрагментарно, оставляя обширные открытые пространства.
Броккен в Германии (знаменитый Блоксберг) — иной случай. Это гранитный массив в Гарце с высотой 1141 метр, постоянно подвергающийся атаке атлантических ветров. Климат здесь близок к субарктическому: зима длится до полугода, часты туманы и штормы. Вершина Броккена — это классическая зона горной тундры с карликовыми кустарниками, мхами и обширными каменными россыпями. Лес в таких условиях просто не выживает, и гора действительно кажется «лысой» по сравнению с покрытыми буковыми лесами склонами. Именно здесь рождается знаменитый оптический феномен — Броккенский призрак: гигантская тень человека на тумане, окружённая радужным ореолом. Впечатлительным умам прошлого эта игра света и тени на «голой» вершине внушала подлинный мистический ужас.
Таким образом, «лысость» горы — это объективная экологическая реальность: там, где почва слишком тонка или климат слишком суров, деревья уступают место голому камню. Но для архаического сознания эта реальность была не просто фактом природы, а знаком.
1.2. Ландшафтный код: «живое» и «мертвое» пространство
Традиционная культура воспринимала ландшафт не как безмолвный фон, а как живой текст, полный значений. Каждый тип местности имел свою семантику, свою степень «окультуренности» и, следовательно, свою долю сакральности — светлой или тёмной. В этой системе координат растительность играла роль кожи, волосяного покрова земли, а значит — показателя её жизненной силы и плодородия.
Густой, тёмный лес был пространством «чужим» и опасным, но одновременно и «освоенным» — в нём обитали духи, лешие, но он был наполнен жизнью, пусть и дикой. Это был космос, хотя и недружественный. Поле и пашня — полностью одомашненное, «своё» пространство, где природа подчинена человеку и приносит плоды. А вот голый камень, лишённая растительности вершина, пустошь — это хаос, выпадающий из бинарной оппозиции «свой-чужой». Это зона, где земля не проявляет своей главной функции — плодоношения. Она как бы мертва.
В архаическом мышлении «волосы» земли — деревья и травы — были напрямую связаны с идеей жизни, плодородия и покровительством соответствующих божеств. Отсутствие этого покрова автоматически маркировало территорию как место, где законы живого мира не действуют. Это «не-жизнь», пограничье между миром людей и миром мёртвых. Неудивительно, что именно такие места часто становились «дурными», проклятыми, служили естественными входами в загробное царство.
Здесь стоит вспомнить понятие «геопатогенной зоны», существовавшее задолго до современной биолокации. Народная молва упорно связывала «лысые» бугры и вершины с негативной энергией: «птица там не поёт, зверь не плодится», скот избегает пастьбы, случаются несчастья. Иногда за этим стояли реальные геофизические аномалии — тектонические разломы, выходы радона, повышенная электромагнитная активность. Но куда чаще действовала чистая семиотика: если земля бесплодна, значит, она отвергнута богами (или, наоборот, отдана во власть хтонических сил). А раз так, то это идеальная площадка для контакта с иным миром — опасного, запретного, но оттого ещё более манящего.
Именно этот семантический сдвиг — от метеорологического или геологического факта к мифологеме «мёртвого места» — и превратил сотни безымянных холмов по всему миру в Лысые горы. Так прагматика слилась с метафизикой, и голая скала стала алтарём, сценой и порталом одновременно.
2. Волосы, сила и сакральная плешь: анатомия мифа
Мы установили, что лысая гора была аномалией в глазах традиционного человека — местом, где земля по каким-то причинам отказывалась «рожать». Но чтобы понять, почему эта аномалия интерпретировалась именно так, а не иначе, почему она вызывала не простое любопытство, а священный трепет, переходящий в ужас или благоговение, нам необходимо погрузиться в архаическую анатомию мифа. Нам нужно расшифровать код, в котором «волосатость» была синонимом жизненной силы, сакральной мощи и связи с божественным, а «плешь» — знаком изъятия из этого порядка. Корни этого кода уходят в праиндоевропейскую древность и разветвляются по культурам мира.
2.1. Индоевропейская связка: волос — колос — Велес
Начнём с лингвистической археологии. В славянских языках слова «волос» и «колос» этимологически родственны. Оба восходят к праиндоевропейскому корню **uel-* / **uol-*, означавшему нечто изогнутое, волокнистое, волнистое, покрывающее. Волосы на голове, шерсть на скотине и колосья в поле — всё это проявления одной и той же идеи: растительного, плотного покрова как зримого символа изобилия и жизненной энергии. Там, где есть волосы (шерсть, колосья), есть жизнь, сила и богатство. Там, где их нет, — пустота и бесплодие.
Эта связка нашла своё персональное воплощение в фигуре одного из самых загадочных божеств славянского пантеона — Велеса (Волоса). Велес — «скотий бог», податель богатства, покровитель шерстистого скота, но также и поэзии (вспомним Бояна, «Велесова внука» в «Слове о полку Игореве»), магии и мира мёртвых. Его имя этимологи напрямую возводят к тому же корню **uel-*, связывая его с идеей покрытости шерстью, волосатости. Велес — «волохатый» бог, владыка изобильного, мохнатого, плодоносящего низа. Не случайно он ассоциируется с нижним миром, с водой, с пещерами и оврагами — с теми местами, где земля влажна, плодородна и покрыта растительностью.
Теперь сделаем следующий шаг. Лысая гора — это пространство, лишённое волос / травы / шерсти. Это территория, на которую не распространяется власть и благодать Велеса. Она выпадает из его «волосатого» порядка плодородия, богатства и даже поэтического вдохновения. Если Велес — хозяин нижнего, влажного, плодоносного мира, то кому достаётся сухая, бесплодная, каменная вершина? Очевидно, его извечному антагонисту. В реконструированном славянском мифе это Перун — громовержец, бог вертикали, вершины и небесного огня. С началом христианизации эта бинарная оппозиция не исчезла, а мутировала: место Перуна занял Бог-Творец (или Илья-пророк), а место Велеса — нечистая сила или, что любопытно, святой Власий (чье имя фонетически близко к Волосу/Велесу), но сама «лысая» вершина осталась ничьей зоной, спорной территорией, отданной во власть демонов.
Ту же самую логику мы находим и в других индоевропейских культурах. Достаточно вспомнить библейскую историю о Самсоне (еврейская культура здесь выступает частью более широкого ближневосточного контекста). Непобедимая сила героя заключена в его длинных волосах — семи косах его головы. Как только коварная Далила остригает его, он становится «лысым» и беспомощным. Сила ушла. Лысость здесь — не просто физическое состояние, а маркер утраты сакральной мощи и божественной санкции. Гора, лишённая волосяного покрова, точно так же утрачивает своё место в божественном космосе и становится «местом силы» иного, тёмного рода.
2.2. Гора как голова великана
Но есть и более архаичный, космогонический слой мифа, в котором ландшафт напрямую уподобляется телу огромного живого существа — первосущества, демиурга или убитого бога, из частей которого творится видимый мир. Это универсальный архетип. В скандинавской мифологии мир создан из тела великана Имира: его плоть стала землёй, кровь — морем, кости — горами, череп — небосводом, а волосы — лесами. Если приложить эту модель к образу Лысой горы, то перед нами предстаёт не что иное, как обнажённый череп Имира.
Голый череп — образ смерти, посмертного бытия. Это то, что остаётся от живого существа после разложения плоти. В мифологическом ландшафте Лысая гора — это такое место, где все покровы (почва, растительность — «плоть» и «волосы» земли) исчезли, обнажив кость-камень. Это точка, где сквозь живую ткань мира проступает его изначальная, мёртвая основа. Иными словами, это место максимальной близости к космогонической смерти, к той точке, где порядок сотворённого мира соприкасается с хаосом, из которого он был создан. Не удивительно, что в фольклоре Лысые горы так часто ассоциируются с некромантией, с душами умерших, с выходцами из могил. Стоя на лысой вершине, человек традиционной культуры буквально стоял на голом черепе мироздания, ощущая под ногами вибрации иного мира.
Эта концепция отнюдь не ограничивается Скандинавией. В индуистской космогонии тело изначального космического человека Пуруши также расчленяется для сотворения вселенной. Хотя прямого отождествления гор с черепом здесь нет, сама логика «ландшафта как разъятого тела» работает безотказно. В некоторых западнославянских и восточнославянских апокрифах встречаются смутные отголоски представлений о земле как о теле, а о пустошах — как о её «больных» или «мёртвых» частях. Лысая гора становится раной, рубцом или, повторюсь, обнажённой костью. А место обнажённой кости — это место ритуальной смерти и ритуального же возрождения.
2.3. Тонзура, жречество и отказ от мира
Однако было бы грубой ошибкой считать, что «лысость» всегда и везде имела исключительно негативные коннотации — признак хтонической силы, демонического или смерти. В религиозной культуре многих народов существует мощнейший контрапункт: добровольная, ритуальная «лысость» как знак святости, отказа от мирского плодородия и посвящения божеству.
Вспомним египетских жрецов, которые наголо брили всё тело через каждые три дня. Они удаляли любую растительность на себе, чтобы оставаться ритуально чистыми, чтобы ни один волос, ни одна «нечистая» частица не осквернила священнодействия. Это была искусственная лысость, которая не низводила человека до уровня демона, а, напротив, возвышала его до уровня служителя божества, делала его подобным ангелу или богу. То же самое мы видим в буддийской традиции, где бритая голова монаха — знак отречения от мирской суеты, от эго и от всего, что связано с биологическим циклом размножения и плодоношения. Христианская тонзура у католических монахов имела схожее значение — это выбривание «плеши» на макушке, символическое подражание терновому венцу Христа и знак отречения от мирских благ.
Как это связано с Лысой горой? Самым прямым образом. Место, которое природа «насильственно» лишила растительности, в этой оптике может прочитываться не как проклятый пустырь, а как гора-аскет, гора-жрец. Она как бы сама, добровольно (по воле создателя) лишилась пышного убора, чтобы стоять в чистоте под открытым небом. Она «умерла для мира», чтобы стать алтарём, точкой прямого контакта с божеством без посредничества плодородной почвы и леса.
Это кажущееся противоречие — Лысая гора как место шабаша и одновременно как место откровения — не является логической ошибкой. Оно указывает на глубинный закон мифологического мышления: сакральное амбивалентно. Оно одновременно и ужасает, и притягивает, оно и нечисто, и свято. Пустота, возникающая на месте жизни, может быть заполнена как демонами, так и богами. Всё зависит от контекста и ритуала. И в следующих главах мы увидим, как эта амбивалентность разворачивалась в конкретных культурных ландшафтах — от киевских холмов до тибетских скал.
3. Мировая ось, лишённая кроны: инвертированное древо
До сих пор мы смотрели на Лысую гору преимущественно «снизу», со стороны её физического ландшафта и его мифологической семантики. Мы выяснили, что отсутствие растительности делало её аномалией, «мёртвым местом» на теле живой земли. Но у горы есть ещё одно фундаментальное измерение — вертикальное. В мифологиях мира гора почти всегда есть не что иное, как ось, связующая небо, землю и преисподнюю. Это вариант Мирового древа, но выполненный в камне. Что же происходит, если эта вертикаль лишается своей кроны? Мы получаем инвертированное древо — ось, работающую «неправильно», канал связи с запредельным, который пропускает не те токи и открывает не те двери. Лысая гора в этой системе координат предстаёт как оголённый ствол мироздания, вбитый в землю кол, вокруг которого вьются тени.
3.1. Гора Меру, Олимп и «дурная» вертикаль
В сакральной географии человечества существует понятие Мировой горы — центра мироздания, пупа земли. Это и гора Меру (Сумеру) индуистской и буддийской космологии, сияющая золотом и драгоценными камнями, и греческий Олимп, увенчанный хрустальными чертогами богов, и библейская гора Сион. У всех этих вершин есть общая черта: их пик оформлен, застроен, увенчан. Там расположен райский сад, небесный город или дворец верховного божества. Это «крона» мирового древа — пространство высшего порядка, изобилия и света. Подъём на такую гору в мифе и ритуале есть восхождение к источнику жизни и мудрости.
Лысая гора представляет собой полную противоположность. Это та же каменная вертикаль, но её вершина — не рай, а пустошь. Ось не увенчана ни дворцом, ни садом, ни даже намёком на плодородие. Это «голый ствол», торчащий из земли и обрывающийся в никуда. В мифологической логике такая незавершённость, такая пустота на верхушке не может быть нейтральной. Если по оси Олимпа энергия богов нисходит в мир, а молитвы смертных восходят к небу, то по голой оси Лысой горы циркуляция искажена. Она либо уходит вхолостую, в пустоту, либо — и это куда страшнее — меняет направление.
Народная фантазия дорисовывает эту картину. Лысая гора — это ось, которая не столько поднимает к небу, сколько всасывает в себя силы из нижнего мира. Это канал, по которому хтоническая энергия поднимается на поверхность. Именно поэтому она становится идеальной площадкой для шабашей — трансгрессивных сборищ, где нормы переворачиваются, а участники вступают в контакт с «антибожественной» силой. В европейском ведьмовстве Лысая гора — это точка сборки, куда слетаются на мётлах, то есть буквально по воздуху, по той самой вертикали. Ведьма, сама будучи существом лиминальным, использует инвертированную ось, чтобы достичь места, где не действуют законы божественного космоса. Хоровод на голой вершине — это пародия на хоровод небесных светил вокруг Полярной звезды (которая тоже проецируется на вершину Мировой горы), танец хаоса вокруг оси зла.
3.2. Греческие «плеши»: входы в Аид
Античная культура даёт нам ещё более мрачную и точную иллюстрацию того, как «лысый» рельеф маркирует вход в преисподнюю. Греки и римляне не обязательно помещали такие входы на высоких горах — гораздо чаще это были пещеры, расщелины, бездонные озёра, но всех их объединяла одна черта: абсолютное, бросающееся в глаза бесплодие. Подступы к царству Аида всегда лишены жизни.
Вспомним мыс Тенар (ныне Матапан) на юге Пелопоннеса — одну из самых известных локаций входа в Аид. Это скалистый, продуваемый ветрами полуостров, практически лишённый растительности. Здесь не было оракула, подобного Дельфийскому (который, кстати, тоже располагался в расщелине, источавшей подземные газы, но был «оформлен» храмом Аполлона). Тенар оставался «диким», неосвоенным, голым. Именно через него Орфей спускался за Эвридикой, именно здесь Геракл вытащил Цербера. Другой пример — Авернское озеро в Кампании, описанное Вергилием в «Энеиде». Его название (Avernus, от греческого αορνος — «без птиц») прямо указывает на зловещую лысость места: над озером не летали птицы из-за ядовитых испарений, и склоны кратера были голы и мрачны. Эней спускается в Аид именно здесь.
Что общего между греческим Аверном, киевской Лысой горой и Броккеном? Все они — места, где, по выражению фольклористов, «птица не поёт и зверь не плодится». Греки, с их рациональным гением, напрямую связали визуальную «мёртвость» ландшафта с близостью к миру мёртвых. Аид — буквально «Безвидный», «Невидимый», и его присутствие в мире живых проявляется как раз через отсутствие жизни. Лысая гора — это и есть такое место присутствия через отсутствие. Это не просто дверь в преисподнюю, это стёртость границы, просачивание хтонического холода на поверхность, убивающего всё живое. Сквозь эту «рану» в теле земли мир живых соприкасается с царством теней.
3.3. Кайлас: белая плешь Шивы
Однако, как мы уже видели на примере жреческой тонзуры, «лысость» может быть не только проклятием, но и высшей формой сакральности. И лучший тому пример — гора Кайлас в Тибете, одна из самых почитаемых святынь индуизма, буддизма, джайнизма и бона.
Кайлас — это не «лысая гора» в прямом смысле каменной пустоши. Её склоны покрыты снегом и льдом. Но в интересующей нас парадигме снег и лёд функционально тождественны голому камню: они исключают биологическую жизнь, они бесплодны. Снежная вершина — это «белая плешь», сияющая пустота. Кайлас не родит, на нём ничего не растёт. И в то же время именно здесь, согласно индуистской мифологии, восседает в вечной медитации Шива — бог-разрушитель и одновременно верховный аскет.
Фигура Шивы даёт нам ключ к этой амбивалентности. Шива — бог, покрытый пеплом, с головы до ног обсыпанный субстанцией смерти. Пепел — это то, что остаётся после сожжения, это абсолютное бесплодие материи. Его тело вымазано пеплом с погребальных костров, и он сидит на шкуре тигра, символизируя полную победу над плотью и её желаниями. Кайлас — идеальный трон для такого божества. Это гора-аскет, которая, подобно бритоголовому монаху, отказалась от мирской растительной шевелюры ради высшей духовной концентрации.
Любопытно, что свита Шивы — ганы, духи, его сопровождающие, — часто описываются как безобразные, уродливые существа, трикстеры и нарушители порядка. В европейском контексте их бы непременно записали в бесы. И действительно, параллель между шабашем на Броккене и буйством ганов вокруг Шивы на Кайласе напрашивается сама собой. И там, и там — сборище «иных» существ на вершине, выпавшей из цикла плодородия. Разница лишь в оценке: то, что для западного христианства — дьявольское сборище, то для индуизма — проявление божественной игры (лилы), где разрушение есть лишь оборотная сторона созидания.
Таким образом, Кайлас завершает нашу парадигму. Лысая гора может быть троном демонов и сценой для некромантов, а может — троном аскета-разрушителя, победившего смерть и плоть. И то, и другое — проявление одной и той же структурной логики: место, где жизни нет, максимально открыто для вторжения сверхъестественного. Какого именно — зависит от культуры и контекста. В следующей главе мы увидим, как эта логика воплотилась в самой мрачной и известной ипостаси Лысой горы — в образе шабаша, сложившемся в Европе в Средневековье и раннее Новое время.
4. Ночной театр Европы: география и обряд шабаша
От архетипов и космологических моделей пора перейти к конкретной исторической и фольклорной фактуре. Как абстрактная идея «инвертированной оси» и «мёртвого места» обрела плоть и кровь в ведьмовских процессах, легендах и литературе? Европа создала из Лысой горы настоящий ночной театр — со своей географией, репертуаром и постоянными действующими лицами. В этой главе мы рассмотрим два ключевых топоса — киевский и германский, — а затем проанализируем общую «механику» шабаша, которая окончательно закрепила за лысой вершиной репутацию дьявольского капища.
4.1. Киевский случай: от капища до репрессий
Киевская Лысая гора — пожалуй, самый известный восточнославянский топос такого рода. Её слава уходит корнями в глубокую дохристианскую древность. Гора расположена на правом берегу Днепра, в живописной и стратегически важной местности. Уже одно это делало её заметным объектом ландшафта, а значит — потенциальным сакральным центром.
Археологические данные, хоть и фрагментарные, указывают на возможное существование здесь языческого святилища или капища. Славяне-язычники часто устраивали свои культовые места именно на возвышенностях, особенно на таких, которые обладали визуальной «выделенностью» — необычной формой, отсутствием густого леса. Лысая гора с её открытыми склонами и крутыми обрывами идеально подходила для отправления ритуалов, связанных с небесными или хтоническими божествами. После крещения Руси в 988 году многие старые святилища были разрушены, но народная память сохранила их как места «нечистые». Классический механизм демонизации сработал безотказно: языческие боги стали бесами, их храмы — «бесовскими игрищами», а их почитатели — колдунами и ведьмами. Лысая гора из капища превратилась в проклятое место.
Позднейшие источники — летописи, судебные документы, этнографические записи — рисуют устойчивую картину. На киевской Лысой горе регулярно собираются ведьмы, колдуны, упыри. Они слетаются сюда со всей округи, чтобы устроить шабаш: водят хороводы, совокупляются друг с другом и с демонами, пляшут, пируют и творят всяческие непотребства. Киевляне рассказывали, что по ночам там видны зловещие огни и слышен хохот, а днём гора пуста и безжизненна, избегаема людьми и даже скотом.
В XVII–XVIII веках, когда на украинских землях активно шли процессы о ведьмовстве, Лысая гора фигурирует в свидетельских показаниях как место шабаша. Подозреваемые под пытками «сознавались», что летали туда на метле или кочерге. Характерно, что в этих показаниях гора часто описывается именно как «лысая», даже если речь идёт о другой возвышенности — слово стало нарицательным. Киевская Лысая гора оказалась своего рода «столицей» восточнославянского ведьмовства, местом, где идиома окончательно срослась с географией.
4.2. Броккен (Блоксберг) и рождение Вальпургиевой ночи
Немецкий Броккен, он же Блоксберг, — это западноевропейский двойник киевской Лысой горы. Расположенный в горах Гарца, он с давних пор пользовался зловещей славой. Суровый климат, постоянные туманы и знаменитый Броккенский призрак (гигантская тень наблюдателя на облаках, окружённая радужными кольцами) производили на путников мистическое и устрашающее впечатление. Казалось, что на вершине обитает нечто потустороннее.
К Средним векам Броккен уже прочно ассоциировался с шабашами ведьм. В знаменитом «Молоте ведьм» (1486) — трактате, ставшем руководством для инквизиторов, — прямо описываются сборища на горах, куда ведьмы летают по воздуху. А к XVI–XVII векам в немецком фольклоре закрепляется устойчивая календарная привязка: Вальпургиева ночь (с 30 апреля на 1 мая). В эту ночь, согласно поверьям, нечистая сила собирается на Броккене для грандиозного шабаша, возглавляемого самим Сатаной.
Окончательную литературную канонизацию образ получил благодаря Иоганну Вольфгангу Гёте. В первой части «Фауста» сцена «Вальпургиева ночь» разворачивается именно на Броккене. Гёте, с его гением синтеза, превратил сырой фольклорный мотив в многослойную философскую метафору. Его Броккен — это не просто географическая точка, а инфернальная сцена, где Мефистофель ведёт Фауста сквозь толпы ведьм, колдунов и аллегорических фигур. Характерно, что Гёте подчёркивает дикость и хаотичность ландшафта:
«Смотри — гора вся в зареве. Чуть видно, / Что там, на самой вышине… / Там вихри буйные и тучи…»
Образ голой, продуваемой всеми ветрами вершины становится у Гёте идеальной декорацией для разгула иррационального, для того, что противостоит порядку и разуму. Именно после «Фауста» Броккен окончательно превратился в нарицательное имя, в синоним Лысой горы для всей европейской культуры.
4.3. Общая механика шабаша: почему именно «лысая»
Теперь, имея перед глазами киевский и германский примеры, можно реконструировать «механику» шабаша и окончательно понять, почему именно безлесная вершина была избрана фольклором в качестве главной инфернальной площадки.
Первая причина — сугубо функциональная. Для коллективных магических действ, каковыми в воображении крестьян и горожан являлись шабаши, требовалось открытое, ровное или слегка наклонное пространство. В лесу не устроишь многолюдного хоровода, не разведёшь большого костра, не разместишь «престол» для председательствующего Дьявола. Голая вершина — идеальная сцена, свободная от деревьев. По народному поверью, трава на Лысой горе потому и не растёт, что её вытаптывают козлиные копыта нечистой силы во время ночных плясок. Здесь народная этимология работает в обратную сторону: не место притягивает шабаш из-за своей лысости, а шабаш делает гору лысой.
Вторая причина — статусная. Как мы уже говорили, Лысая гора — это «нулевой рельеф», точка выпадения из нормы. Всякий ритуал требует особого, отмеченного пространства. Для божественной литургии нужен храм, для дьявольской пародии на литургию — место абсолютно вне храма, вне освящённой земли, вне всего, что дышит жизнью и плодородием. Бесплодная гора — это анти-поле, анти-сад, анти-алтарь. На ней не растёт хлеб, не пасётся скот, не звонят колокола. Она максимально удалена от человеческого жилья и одновременно максимально вознесена к небу — то есть идеально подходит для контакта с падшими ангелами, сброшенными с небес.
Третья причина — мифологическая. Лысая гора есть ось, лишённая кроны, канал в иной мир, как мы подробно разобрали в предыдущей главе. Ведьма, летящая на метле (мёртвом дереве, анти-древе) к лысой вершине (анти-кроне), осуществляет движение по инвертированной вертикали. Сама метла, будучи предметом домашнего обихода, связанным с сором и нечистотой, подчёркивает перевёрнутость всего действа. Шабаш — это анти-космос, и Лысая гора — его единственно возможная столица.
Таким образом, европейский ночной театр на голых вершинах — это не хаотичный набор суеверий, а стройная система, где ландшафт, ритуал и орудия ведьмы идеально подогнаны друг к другу. Лысая гора стала брендом, узнаваемым и пугающим, потому что сфокусировала в себе целый комплекс архаических страхов, превратив бесплодный холм в самую оживлённую сцену потустороннего мира.
5. Физиология бесовского верха: плешь, метла и козел
Мы рассмотрели географию и обрядовую механику шабаша, но пока лишь мельком касались его «действующих лиц». Между тем, Лысая гора — это не только место, но и сообщество, обладающее собственной телесностью. У обитателей этого «антимира» есть узнаваемые черты, и, что поразительно, их физиология зеркально отражает свойства самого ландшафта. Лысость, бесплодие, перевёрнутость — эти качества присущи и самой горе, и тем, кто на ней пляшет, и тем орудиям, с помощью которых они туда добираются. В этой главе мы займёмся анатомией бесовского верха, чтобы показать, как лысая гора проецируется вовне, отпечатываясь в облике своих хозяев и их волшебных инструментов.
5.1. Бес с плешью: почему черт лысый
В восточнославянской фольклорной демонологии есть одна удивительная деталь, которая часто ставит в тупик неподготовленного читателя: черти нередко описываются как «лысые» или «плешивые». Иногда это просто лысина на макушке, иногда — полное отсутствие волос на голове. В быличках и повестях их так и называют: «чёрт лысый», «бес плешивый», «голомозый». Откуда такая странная черта у воплощения зла? Ведь мы привыкли, что демоническое ассоциируется с косматостью, шерстью, звериностью. Но фольклор, как всегда, хранит древнюю и стройную логику.
Ключ к разгадке — в уже знакомой нам семантической связке «волосы = божественная сила и благодать». Если густые волосы — это знак небесного покровительства, жизненной энергии и ангельского чина (в иконографии ангелы всегда изображаются с пышными кудрями, обрамляющими лик), то добровольное или насильственное лишение волос — это знак отпадения от Бога. Черт лыс, потому что он — падший ангел. Его безволосая голова — это как бы «анти-нимб», зияющая пустота там, где у святого сияет венец из света, а у ангела — копна волос. Плешь — это стигмат разжалования.
Есть и другой, более приземлённый, но столь же значимый пласт ассоциаций. В традиционной культуре волосы на голове связаны с родовой силой, с предками. Покойников перед погребением обмывали и причёсывали, иногда — остригали. «Лысость» черта сближает его с мертвецом, с обитателем хтонического мира, утратившим тепло и жизнь. В этом смысле чёрт с плешью — это ходячий мертвец, дух, сохранивший признаки посмертного бытия. Лысая гора, как мы помним, — это тоже «мёртвое место», голый череп Имира. Обитатели и местообитание идеально совпадают по своей семантике.
Наконец, существует и чисто функциональное, почти гротескное объяснение: бесу лысина нужна, чтобы прятать рожки. Во многих вариантах народных поверий рога у черта маленькие, и он скрывает их именно под плешью, чтобы быть не узнанным среди людей. Лысина здесь — маскировка, камуфляж, за которым таится рогатая сущность. И, прибавим от себя, если Лысая гора — это огромная проекция бесовской плеши на ландшафт, то рога, торчащие из этой плеши, — это сама вершина, её каменные выступы, устремлённые к небу в насмешку над божественным порядком. Так анатомия падшего духа и геология проклятого места сливаются в единый образ.
5.2. Метла, кочерга и фаллическая пустота
Теперь обратимся к орудиям. Ведьма не просто идёт на Лысую гору пешком — она туда летит. И её транспорт — это не колесница, не ковёр-самолёт, а предметы сугубо домашние: метла, помело, кочерга, ухват, иногда просто палка. Казалось бы, случайный выбор. Но в мифологической оптике ничего случайного нет.
Метла — это мёртвое дерево. Срубленные ветки, связанные в пучок, ошкуренные, высушенные. Это древесина, из которой ушла жизнь, которая никогда больше не зацветёт, не пустит листьев. Более того, метла — инструмент ритуальной чистоты, но чистоты домашней, ограниченной, «низкой»: ею метут сор, золу, грязь. Ведьма, садящаяся на метлу верхом, совершает акт инверсии. Она использует предмет, предназначенный для наведения порядка, чтобы отправиться в мир хаоса; орудие чистоты — для полёта в нечистое место; женское домашнее орудие — для обретения противоестественной мобильности.
Помело (метла) в контексте шабаша — это также анти-Древо жизни. Мировое древо соединяет миры: его корни в преисподней, ствол в земном мире, крона в небесах. Метла — это оголённый, «лысый» ствол без корней и без кроны. Взлетая на нём, ведьма движется по той самой инвертированной вертикали, которую мы описали в предыдущих главах. Она буквально седлает «лысую» ось.
Есть и ещё один смысловой слой, который невозможно обойти: фаллический. Сажание верхом на черенок метлы или кочерги — образ, прозрачный для фольклористики и психоаналитики. Полет на шабаш — это эротическая фантазия о совокуплении с демоническим. Метла в этом контексте — символ бесплодного соития, которое не ведёт к зачатию, а лишь к ритуальному экстазу. И здесь снова проявляется тема лысости и пустоты: метла — это фаллос, лишённый семени, «лысый» фаллос, который несёт ведьму к «лысой» горе, где будет происходить оргия, пародирующая плодородие, но не дающая ему осуществиться. Всё сходится в единую картину антимира.
5.3. Козел как хозяин лысой горы
Наконец, центральная фигура шабаша. Сатана на Лысой горе почти никогда не является в облике падшего ангела Люцифера с огромными крыльями и горящим взором. В фольклоре и в материалах ведьмовских процессов он предстаёт в виде огромного чёрного козла с человеческими чертами. Иногда это человек с козлиной головой и копытами, иногда — просто гигантский козёл, перед которым все преклоняют колена. Почему именно козёл?
Козёл — животное, которое буквально создаёт лысый ландшафт. В отличие от коровы или лошади, которые щиплют траву, оставляя корни нетронутыми, коза (и особенно козёл) объедает всё подчистую. Она сдирает кору с молодых деревьев, вырывает траву с корнем, карабкается по склонам и уничтожает всё, что может расти. Там, где пасётся козёл, остаётся вытоптанная, обглоданная земля. В средиземноморском регионе козы сыграли огромную роль в опустынивании ландшафтов, в превращении лесов в каменистые пустоши. Козёл — это живой агент «облысения», двигатель эрозии. Если Лысая гора — это «бесплодное место», то кто, как не козёл, должен быть его хозяином?
Вторая причина — хтоническая. Козёл в мифологии многих народов связан с нижним миром, с плодородием низкого, темного рода. У греков сатиры (козлоногие спутники Диониса) и Пан — бог дикой природы, панического страха и неуёмной сексуальности — имеют козлиные черты. Дионисийский экстаз, участники которого разрывают на части животных и поедают сырую плоть, — это языческий прообраз шабаша. В Библии «козёл отпущения» (Азазель) — животное, на которое возлагали грехи народа и отправляли в пустыню, в безжизненное, «лысое» место, в царство демона Азазеля. Козёл всегда — «крайнее» животное, соединяющее мир людей и мир демонов.
И наконец, козёл — животное-пародия. Его рога напоминают бычьи, но он мельче и тщедушнее быка. Его борода напоминает человеческую, но придаёт ему гротескный, «мудрый», но одновременно похотливый вид. В христианской символике козёл — это устойчивый образ грешника, отделяемого от овец (праведников) на Страшном Суде. Сатана в обличии козла — это «карикатура на Бога», пародия на Агнца, Анти-Христос. Его рога пародируют божественную корону или лучи славы, его копыта — знак чистоты (как у оленей или лошадей) оборачиваются знаком звериной дикости. Стоя на вершине Лысой горы, козлоногий Дьявол как бы венчает её своей персоной, делая всю гору «козлиным престолом». Лысая вершина и козлиная макушка с рогами сливаются в единый силуэт — жуткий, но архитектурно совершенный в своей бесовской логике.
Так физиология шабаша замыкается в кольцо. Лысая гора (бесплодный ландшафт) отражается в своих обитателях (плешивый бес), в их транспортных средствах (мёртвое дерево метлы) и в их предводителе (козёл — «лыситель» земли). Это тотальная, всепроникающая система соответствий, в которой «лысость» из простого географического признака вырастает в универсальный код антимира. Но, как мы увидим в следующей главе, у этого кода есть и совершенно иное, возвышенное прочтение — там, где пустота становится не проклятием, а вратами к освобождению.
6. За пределами страха: сакральная пустота и жертвоприношение
Предыдущие главы рисовали почти исключительно зловещую картину. Лысая гора представала перед нами как сцена шабаша, обитель бесов, инвертированная ось и мёртвое место. Но мифологическое мышление редко бывает однозначным. Если где-то «абсолютное зло» наделяется постоянной географической пропиской, стоит заподозрить, что за этим кроется нечто более фундаментальное — архетипическая структура, которая в ином культурном контексте может наполняться прямо противоположным смыслом. Так и есть. Лысая, лишённая растительности гора — это не обязательно дьявольское капище. В других традициях она становится местом высшей чистоты, прямого контакта с божеством и самого радикального из всех возможных жертвоприношений — расставания с собственной плотью.
6.1. Небесные похороны Тибета
Пожалуй, самый поразительный пример инверсии «лысогорской» символики — это тибетский погребальный обряд джатор, известный на Западе как «небесные похороны». Представьте себе: безжизненная каменная площадка высоко в горах, над которой кружат грифы. Родственники умершего приносят тело на эту «лысую» сцену, после чего специальный человек — рогьяпа — ритуально расчленяет труп, смешивает плоть с ячменной мукой и оставляет на съедение птицам. Стервятники слетаются, и через несколько часов от тела не остаётся ничего, кроме обглоданных костей, которые затем дробят и скармливают тем же птицам.
Для европейца, воспитанного на христианском благоговении перед нетленностью тела и ужасе перед его осквернением, эта картина может показаться сценой из Дантова «Ада». Но в тибетском буддизме джатор — это высший акт сострадания и мудрости. Тело — лишь сосуд, временная оболочка. Смерть — переход. Оставлять тело гнить в земле или сжигать его, расходуя драгоценное дерево (в высокогорном, почти безлесном Тибете), — бессмысленно и даже эгоистично. Гораздо лучше отдать его обратно природе, накормив живых существ — грифов, которые в местной традиции почитаются как священные птицы, дакини, уносящие душу прямо в небеса.
И вот здесь в игру вступает ландшафт. Для джатора нужна именно «лысая» скальная площадка. Почему? Причина одновременно прагматична и метафизична. Прагматика: голый камень легко моется, он не впитывает кровь и останки, не оставляет следов разложения. Это чистая, гигиеничная «операционная» под открытым небом. Метафизика: отсутствие почвы и растительности означает, что тело не возвращается в круговорот подземного плодородия. Оно не уходит в землю, чтобы стать травой, которую съест скот, который съест человек. Нет, оно напрямую переходит в стихию воздуха и огня (солнца), минуя промежуточные стадии. Лысая гора здесь — это точка размыкания цикла перерождений, «стол для развоплощения», место абсолютной чистоты, где душа освобождается без остатка. То, что в Европе сочли бы проклятым, безжизненным местом, в Тибете становится вратами в нирвану. Лысость ландшафта здесь — не знак смерти, а знак освобождения от смерти.
6.2. Алтари на высотах: жертвоприношение без завесы
Тибетский пример уникален по своей радикальности, но он не единичен. Если мы обратимся к древнему Ближнему Востоку, то обнаружим целый пласт ритуальных практик, в которых «лысые» возвышенности служили легитимными, хотя и не всегда одобряемыми официальным жречеством, местами жертвоприношений. Речь идёт о так называемых «высотах» — еврейских бамот.
В Ветхом Завете бамот упоминаются десятки раз, и почти всегда с осуждением. Благочестивые цари вроде Езекии и Иосии «разрушали высоты», чтобы централизовать культ в Иерусалимском храме и прекратить языческие практики. Но что же такое эти «высоты»? В археологическом и ландшафтном смысле это именно возвышенные площадки — холмы, гребни гор, часто лишённые густой растительности, — на которых устанавливались каменные жертвенники. Там воскуряли фимиам, закалывали животных, иногда даже, по утверждениям пророков, приносили человеческие жертвы (например, в долине Еннома).
Притягательность «высот» для архаического богопочитания понятна. Голая, открытая небу вершина обеспечивает прямую, ничем не опосредованную связь с божеством. Нет крыши храма, нет завесы, нет пышной растительности, которая отвлекала бы или заслоняла небо. Жертвенный дым поднимается прямо к престолу Яхве (или Ваала, в зависимости от религиозной принадлежности). Чем более «лысой», пустынной и неприютной была гора, тем сильнее ощущался контраст между земной суетой и небесным величием. Вспомним, что Моисей получает скрижали на горе Синай — пустынной, безжизненной скалистой вершине, окутанной грозой и огнём. Пророк Илия устраивает «состязание» с жрецами Ваала на горе Кармель — возвышенности, господствующей над побережьем, где огонь с неба сходит на пропитанный водой жертвенник. Никакой зелени, никакой жизни — только камень, алтарь и разверстое небо. Лысая гора здесь — не обитель демонов, а трон небесного Бога.
Характерно, что храмовое богослужение, пришедшее на смену «высотам», стремилось воспроизвести ту же семантику в архитектуре. Пустота Святая Святых Иерусалимского храма, куда раз в год входил первосвященник, была искусственной «лысой зоной» внутри здания — там не было ничего, кроме ковчега и золотых херувимов. Но ностальгия по прямой, незастеклённой связи с небом, которую давала голая вершина, никуда не делась. Она сохранилась в мистических традициях, в монашеском отшельничестве на скалах (вспомним Метеоры в Греции) и в народных верованиях, где на вершинах гор обитают не только бесы, но и святые.
6.3. Голый камень как символ высшей истины
Итак, мы подошли к философскому ядру всей темы. Лысая гора, рассмотренная как феномен мировой культуры, предстаёт не просто как «хорошее» или «плохое» место. Она есть символ того, что можно назвать редукцией к сути. Когда с объекта (будь то ландшафт, тело или текст) снимаются все покровы, всё лишнее, всё наносное, остаётся голая, твёрдая, не подверженная разложению истина. В европейской алхимии это называлось prima materia — первоматерия, философский камень, из которого удалены все примеси. В эзотерических учениях «голая скала» — это образ души, достигшей совершенства, освободившейся от шелухи желаний и иллюзий.
Этот образ перекликается с идиомой «голая правда». Правда не нуждается в украшениях — она лыса, тверда и неуютна, как каменный уступ на ледяном ветру. Стоять на лысой горе — метафорически означает быть оставленным всеми утешениями, заслонками, иллюзиями. Это опыт чистой экзистенции, в котором встречаются — и тут мы возвращаемся к началу — первобытный ужас и мистический восторг. Потому-то современный человек, взойдя на голую скалистую вершину где-нибудь в Альпах или Кавказе, испытывает такое амбивалентное чувство: ему жутко от открывшейся бездны, от холода и пустоты, но одновременно он чувствует странную эйфорию, пронзительную ясность ума. Это и есть наследие тысячелетнего опыта, в котором Лысая гора была местом, где с человеком говорили боги — или демоны, что в момент переживания одно и то же.
Так архетип Лысой горы замыкается в амбивалентное кольцо: от ужаса перед бесплодной смертью — к трепету перед чистой истиной. Осталось посмотреть, как этот архетип живёт сегодня, когда ведьм на мётлах никто уже не ждёт, но пустые вершины продолжают манить и тревожить. Об этом — финальная глава.
7. Заключение. Архитектура пустоты: что осталось в культуре
Мы проделали долгий путь — от геологических обнажений и этимологических корней до шабашей, тибетских скал и философской «голой правды». В начале этого пути мы задались вопросом: почему словосочетание «Лысая гора» до сих пор звучит зловеще и маняще, даже для человека, никогда не бывавшего в Киеве или Гарце? Теперь, вооружённые знанием, мы можем ответить на этот вопрос и посмотреть, как древний архетип живёт сегодня — в литературе, музыке, кино и даже в урбанистике.
7.1. От «Мастера и Маргариты» до неоязычества
Если попытаться найти момент, когда «Лысая гора» совершила прыжок из этнографического захолустья в большую культуру, то это, безусловно, романтизм с его вкусом к мрачному, дикому и народному. «Фауст» Гёте, как мы уже говорили, вписал Броккен в мировую литературу. Но для русскоязычного читателя ХХ века главным медиумом образа стал Михаил Булгаков. В «Мастере и Маргарите» Лысая гора предстаёт дважды — и в обоих случаях это место встречи с запредельным. С одной стороны, это историческая Голгофа (буквально «Лысый череп» — так переводится арамейское «Голгофа»), где распинают Иешуа. С другой — это фантасмагорический шабаш на «плешивой горке» в сцене полёта Маргариты. Булгаков, прекрасно знавший фольклор и демонологию, намеренно соединил два полюса лысой вершины: место высшей жертвы и место тёмного экстаза. Его «плешивая горка» — это квинтэссенция всего, о чём мы говорили: и капище, и шабаш, и точка преображения героини.
Вслед за Булгаковым образ подхватила массовая культура. В фэнтези-литературе, от Толкина до Сапковского, «лысые» или мёртвые вершины регулярно служат жилищем некромантов, драконов или тёмных владык. В кинематографе визуальный канон ведьмовского шабаша — это почти всегда голая скала, залитая лунным светом, с хороводом фигур в плащах. В музыке — от Мусоргского («Ночь на Лысой горе») до современных метал-групп — тема остаётся востребованной. «Ночь на Лысой горе» Модеста Мусоргского, написанная в 1867 году, — это, пожалуй, первое музыкальное воплощение шабаша, звуковая картина бесовского разгула на вершине, которая впоследствии была популяризована диснеевской «Фантазией» и вошла в золотой фонд «страшной» классики.
Параллельно идёт и встречный процесс: неоязыческие и эзотерические движения нового времени пытаются «реабилитировать» Лысые горы, вернув им статус древних святилищ, мест силы и позитивной энергетики. На ту же киевскую Лысую гору и на Броккен в определённые дни съезжаются не только любопытные туристы, но и современные виккане, родноверы, оккультисты. Они проводят там свои ритуалы, пытаясь очистить место от многовековой демонизации. Этот культурный конфликт интерпретаций — прекрасный пример того, как живучи архетипы: одни и те же камни продолжают служить экраном для проекций самых разных мировоззрений.
7.2. Универсальный код: гештальт «пустого места»
Но если оставить в стороне магию, религию и искусство, что останется? Останется, пожалуй, самое главное — устойчивый культурный код, который мы, сами того не замечая, продолжаем использовать.
Лысая гора — это гештальт «пустого места», где система даёт сбой. В современной городской культуре аналогом Лысой горы становится заброшенный завод, пустырь на окраине, недостроенная высотка, «заброшка». Это те же «плеши» в теле мегаполиса, куда не достигает упорядочивающая рука власти, где собираются маргиналы, художники, бунтари, где рождаются городские легенды о призраках и маньяках. Структурно это та же самая зона выпадения из нормы, точка инверсии, где привычные правила отменяются и возможно всё — от преступления до откровения.
В более абстрактном, экзистенциальном смысле «Лысая гора» — это метафора любого опыта, в котором человек остаётся без привычных покровов. Кризис, потрясение, утрата — моменты, когда с души сдирается вся «растительность» и она остаётся голой, уязвимой и одновременно открытой чему-то большему. Именно поэтому образ не умирает: он слишком фундаментален, чтобы его можно было исчерпать одной эпохой или одной религией.
Заканчивая это путешествие, можно сказать так: Лысая гора — это архитектурный элемент мироздания. Это пустое пространство в центре или на краю обитаемого мира, которое человечество с древнейших времён отводило для встречи с Иным. Кого встречали на этой сцене — богов или демонов, ангелов или грифов — зависело от зрителя и эпохи. Но сама сцена оставалась неизменной. Голая вершина, где ничего не растёт и никто не живёт. Где ветер выдувает все звуки, кроме одного — того, что звучит внутри головы подошедшего к краю. И пока человек будет испытывать головокружение на краю пустоты, идиома «Лысая гора» будет жить, напоминая нам о том, что самые важные вещи часто происходят именно там, где заканчивается жизнь и начинается что-то совершенно иное.