— Мам, да не трогай ты её, — тихо сказал Артём, не отрываясь от ноутбука. — Лерка, как обычно, не в духе.
Я только вошла в квартиру, ещё в ботинках, с сумкой на плече, и сразу увидела знакомую картину: в раковине гора посуды, на столе крошки, на диване сидит дочь Лера с телефоном и в наушниках, рядом пустая пачка чипсов.
Сын Артём сидит за своим ноутбуком и готовится к олимпиаде по программированию. Всё как всегда.
— Я не трогаю, — сказала я. — Я просто спрашиваю, почему у нас опять такой бардак, а она сидит в телефоне.
Я работаю администратором в частной клинике. И вроде это не тяжёлая работа, но к вечеру я часто выжата, как тряпка.
Пациенты ругаются, кто-то всегда недоволен, начальница просит «ещё чуть-чуть задержаться», чтобы разобрать документы. А потом ты выходишь на улицу и думаешь только об одном: пожалуйста, пусть дома будет хотя бы спокойно.
Но дома давно уже не бывало спокойно. После развода я одна тяну двоих детей. Артёма, которому пятнадцать, и Леру — ей тринадцать.
С сыном мне проще. Он слишком взрослый и всегда таким был. С первого класса он сам себе собирает рюкзак, сам делает уроки, сам следит за своими тренировками по плаванию, готовит макароны и пельмени, когда я не успеваю.
Я им горжусь и одновременно чувствую вину: будто он стал таким не от хорошей жизни. А потому что рядом не было взрослого мужчины. Мы с бывшем мужем развелись, когда Тёме было 7.
Игорь, отец детей, платит алименты. Переводы приходят вовремя, иногда даже больше, чем мы договаривались.
Но он совершенно ничего не знает о детях и о наших сложных отношениях с дочерью.
У него новая жена, хорошая работа, просторная квартира. Он живёт так, как будто развёлся не только со мной, но и с детьми.
Лера это чувствует и всегда бьёт по самому больному.
— Папа хотя бы нормально зарабатывает.
— У папы дома красиво.
— А ты только орёшь и заставляешь убираться.
Но она не понимает, что я ору не от злости, а от усталости. От того, что одна тяну всё, и при этом ещё должна быть ласковой, спокойной и мудрой.
А Лера… Лера стала как будто стала совсем чужая. Я не могу найти с ней общий язык.
*************
— Лер, — снова сказала я, стараясь говорить спокойно. — Убери посуду, пожалуйста, и сделай английский. Мне классная писала, что ты опять ничего не сдала.
Лера даже не подняла глаз. Она смотрела в телефон и просто бросила:
— Отстань.
Это было её любимое слово. Я слышала его по десять раз в день.
— Лер, я прошу нормально же, — сказала я. — Я не могу постоянно повторять одно и то же. Встань и сделай то, что я прошу, в конце-то концов!
Лера вытащила один наушник и посмотрела на меня так, будто я мешаю ей жить.
— А ты и не повторяй. Тебя никто не просит орать целыми днями.
Я поставила сумку на стул и открыла электронный дневник Леры. Двойка. Третья за неделю.
— Лера, — спросила я уже жёстче, — что происходит? Почему опять двойка?
Она резко села.
— Мам, ну ты сейчас начнёшь, — сказала она раздражённо. — Про то, что ты ради нас работаешь, что тебе тяжело, что ты одна. Честно, меня уже тошнит от этого.
Я ничего не сказала. Я просто ушла в ванную, закрыла дверь и включила воду. Я всегда так делала. Чтобы дети не слышали, как я плачу. Чтобы не превращать дом в драматический театр.
***********
Позже я зашла в детскую забрать пять кружек, которые там стояли неделю. А на кухне уже воды попить не из чего.
В углу Леры, как всегда, бардак: одежда на стуле, повсюду провода, косметика, какие-то пакеты.
А на полке — старая фотография в рамке. Лера в первом классе, с белыми бантами, держит меня за руку так крепко, будто боится отпустить.
Я взяла эту рамку и даже не заметила, как сказала вслух:
— Куда ты делась, моя девочка? Как ты быстро выросла!
Лера лежала на кровати. Привычно сняв наушник, она посмотрела на меня и резко сказала:
— Не трогай мои вещи.
Я поставила рамку обратно так быстро, словно меня поймали на чём-то постыдном.
*******************
Ночью Артём вышел на кухню за водой и увидел меня за столом. Передо мной лежала открытая книга, но она была там для вида. Я не могла сосредоточиться на тексте.
Артём остановился и тихо спросил:
— Мам, ты вообще спать собираешься?
— Да нормально всё, сейчас пойду— автоматически ответила я и попыталась улыбнуться.
Он посмотрел на меня серьёзно, по-взрослому.
— Ненормально. Ты после разговоров с Лерой всё время плачешь. Я слышу. Даже если ты воду включаешь.
Мне стало стыдно. Не потому что я плачу. А потому что мой сын это видит и слышит.
— Я просто устала, — сказала я.
— Я знаю, — тихо ответил он. — Просто… ты не должна тащить всё одна.
Я хотела сказать: “А кто будет тащить?” Но промолчала. Потому что это был именно тот вопрос, который я задавала себе каждый день.
*************
На следующий день я снова получила сообщение от учительницы дочери: “Лера прогуляла два урока. Примите меры”.
Я позвонила Лере. Она не ответила. Позвонила ещё раз — тишина.
Я отпросилась с работы, потому что меня накрыло паникой. В голове крутилась одна мысль: лишь бы с ней ничего не случилось.
Я нашла её во дворе. Она стояла с подругами, смеялась, снимала видео. Всё нормально. Ей было весело. А я за эти полчаса уже успела представить себе самое страшное.
Я подошла и схватила её за рукав.
— Лера, почему ты не отвечаешь? Ты понимаешь, что я думала, с тобой что-то случилось? — сказала я, и у меня реально дрожали руки.
Лера выдернула руку и зашипела:
— Не позорь меня!
— Я отпросилась с работы! Я искала тебя! Ты трубку не берёшь! — я говорила быстро, потому что внутри всё кипело от страха.
Лера посмотрела на меня с холодной злостью.
— Ну и что? Это твои проблемы. А со мной всё нормально!
Вот в этот момент внутри у меня стало совсем пусто.
Я вдруг поняла: я уже не просто “плохо справляюсь с дочкой”. Я уже не справляюсь вообще. И если ничего не изменить, мы просто доведём друг друга до ручки.
********************
Вечером я позвонила бывшему мужу Игорю.
Он взял трубку не сразу. На фоне была музыка, смех, голос его новой жены. У них там, судя по всему, была вечеринка. Господи. Как давно я вот так просто не отдыхала с друзьями, включив громко музыку.
— Марин, что случилось? — спросил он немного раздраженно.
— Я хочу, чтобы Лера пожила у тебя, — сказала я спокойным голосом. Даже сама удивилась, насколько он был спокойным.
— В смысле пожила? — переспросил Игорь.
— В прямом. Ты отец, Игорь. А не банкомат на ножках. У тебя есть отдельная комната для дочери, деньги, возможность хоть как-то включиться в её воспитание. Она постоянно говорит, что у тебя лучше. Вот пусть и поживет у тебя.
Он помолчал.
— Ну… если это очень нужно, я не против, — сказал он наконец. — Оля, думаю, тоже поймёт.
Как он легко согласился. Слишком легко. Но мне уже было всё равно. Другого выхода у меня нет.
Я положила трубку и долго сидела на кухне в темноте.
Вошел Артём:
— Мам, прости, я подслушал ваш разговор с папой. Ты серьезно отправишь Леру к нему?
— А что мне делать ещё? Я не справляюсь с ней, ты сам видишь, — ответила я. — Может общение с отцом пойдет ей на пользу.
************
Но как сказать об этом дочери? Это оказалось самым страшным.
Она сидела на кровати, в телефоне, как обычно, и даже не посмотрела на меня, когда я вошла.
— Лера, — сказала я. — Я хочу поговорить с тобой. Завтра ты поедешь жить к папе.
Она подняла глаза.
— Что?
— Я договорилась с отцом. Он тебя заберёт. У него условия лучше, ты сама всё время говоришь об этом. Может быть, вы наконец начнёте общаться нормально.
Лера побледнела.
— Ты.... меня...... выгоняешь?
— Нет, — сказала я. — Я не выгоняю.
— Врёшь! — выкрикнула она. — Ты меня выкидываешь, потому что Артём у тебя хороший, а я плохая! Артём молодец, Артём умница, Артём отличник! А я тебе мешаю жить!
— Ты не мешаешь мне жить, — сказала я. — Но я больше не могу каждый день воевать с тобой. Я устала. Я думаю, что ты тоже.
Лера на секунду растерялась, как будто ожидала другого ответа.
Потом снова вспыхнула:
— Я не хочу жить с ним! Там эта его Оля губастая! Она мне никто и она меня раздражает!
— Я знаю, — сказала я. — Но он твой отец. Уверена, вы найдете все вместе общий язык.
Лера резко схватила толстовку, закинула в сумку, потом повернулась ко мне и сказала уже совсем тихо:
— Я тебя никогда не прощу.
Я стояла у двери и понимала, что я ожидала всего: хамства, криков. Но эти слова были хуже всего.
— Ты сейчас так думаешь, — сказала я. — Я хочу, как лучше для тебя. Я всё равно твоя мама.
Лера посмотрела на меня так, будто я её предала окончательно.
— Нет, — сказала она. — Мама так не сделала бы.
***********
На следующий день Игорь приехал за дочерью в дорогой куртке, с ключами от новой машины в руке. Улыбался неловко, как человек, который приехал на неприятную встречу и хочет быстрее уехать.
Лера вышла с рюкзаком и сумкой. Глаза красные, лицо злое.
Я потянулась, чтобы обнять её на прощание.
Лера отступила.
— Не надо. Не трогай меня. Иди своего Артема обнимай.
Игорь сказал:
— Лер, ладно тебе, не дерзи матери. Давай, поехали. Оля тебе комнату подготовила. Будешь, как прынцесса жить.
Лера посмотрела на меня и бросила:
— Ты ещё пожалеешь об этом. Будешь плакать в своём душе.
Я кивнула.
— Возможно, — сказала я тихо.
Дверь закрылась. Машина уехала.
В квартире стало тихо так, как давно не было. Но мне стало ещё хуже от этого.
Артём вышел из своей комнаты, поставил передо мной чашку чая и сел рядом.
— Мам... Ты думаешь, что ты плохая мать? — спросил он вдруг.
Я вздрогнула.
— Я себя об этом спрашиваю каждую минуту, — честно сказала я.
Артём помолчал и ответил спокойно:
— Я так не думаю. Ты пытаешься что-то изменить. Даже если это больно для Леры. Но вместе вам лучше пока не жить. Она тоже поймет это, может позже.
И я впервые расплакалась не в ванной под водой, а прямо на кухне, рядом с сыном. Потому что больше не могла держать это в себе.
**************
Неделю Лера не звонила. Она читала сообщения и не отвечала. Я каждый вечер открывала чат и писала:
“Как ты?”
“Ты поела?”
“Если надо, передам свитер через папу.”
Ответов не было.
Потом однажды пришло одно сообщение:
“Нормально всё, отвали”.
Я смотрела на него очень долго. Оно было сухое, без смайликов. Даже обидное. Но оно пришло. Значит, ниточка между нами ещё есть.
Я не знаю, простит ли она меня. Не знаю, станет ли ей лучше у отца.
Но я впервые за много лет честно признала: иногда материнская любовь — это не удержать ребёнка рядом любой ценой. Иногда это сделать шаг, за который тебя будут ненавидеть.
И всё равно сделать его, потому что иначе уже нельзя.