Второе взрослое возвращение к книгам Юрия Бондарева после очень удачного предыдущего.
Начало с описания полёта на относительно современном лайнере.
"Везде потянулись, заслоились по салону в плоских сверкающих лучах лёгкие, особенно душистые сейчас дымки сигарет, пассажиры расстёгивали привязные ремни, откидывали поудобнее спинки мягких кресел...".
Два писателя-фронтовика, летящих в Германию по приглашению издательства и с разными чувствами прислушивающихся к немецкой речи.
Картинки осенней Западной Германии.
Длинные, едва ли не на страницу абзацы, насыщенный текст.
"...деньги, присланные издателем, и деньги литературного клуба безоглядно освобождали его и Самсонова от унижающей бытовой стеснительности".
Звонкие словосочетания: сально блестящий тротуар, отлакированные дождём стада машин, неоновая бледность вывесок, сырая тяжесть моря - и это в одном только предложении.
Гамбургский памятник погибшим в войне и первый военный флэшбэк главного героя про отражение артиллеристской батареей танкового прорыва.
"В ту пору он ещё не понимал, что на войне никто не может обогнать, обойти, замедлить или перехитрить судьбу".
Портовые кварталы и знаменитый Сан-Паули с рекламой проституции, заведение, в котором любопытство советских гостей сменяется страхом и бессилием.
Новые воспоминания: муки творчества, первый гонорар, пьяный угар и драка.
Вечернее застолье с дискуссией; личная трагедия главного героя.
"Сдаюсь, атака с Востока! Тогда ответьте мне, господа русские, почему ваши солдаты насиловали немок, когда вошли в Германию? - Насиловали? Вы убеждены? - удивился Никитин? - Я знаю, господин Никитин. И не один случай. - Ну, может быть, в некоторых случаях немки сами хотели испытать этого восточного Тамерлана? Возможно считать и так? - ответил Никитин, сохраняя меру светской вежливости. - Категорическое утверждение всегда рискованно...".
Новое возвращение к войне - теперь романтическое.
Несколько страниц будоражащего описания поверженной вражеской столицы.
"...поезд войны ворвался в Германию, как бы вонзаясь раскаленными колёсами в каменный тупик огромного поверженного Берлина, торчащего из горячей земли мрачными скалами обгрызенных бомбёжками домов с чернеющими глазницами окон, наглухо закрытыми подъездами, где мертво остановились лифты...".
Искушения победителей: расслаблением от кажущегося мира, трофеями, властью над бюргерами, внутренним нестроением и сварами, романами и конкуренцией, - разворачивающиеся ожидаемо кроваво и зашкаливающе эмоционально.
Возвращение к развязке из майской военной Германии в ФРГ, попутно уточнены возраст героя - сорок семь и год - 1971.
До финала ещё ссора советских писателей (автор всё злее к тени главного героя) и философский спор о будущем цивилизации и коммунизма с немцем.
К главным сценам мне самому не понятно, по душе роман или нет, - автор может его как сделать чем-то большим, пусть и с изрядной долей сентиментальности, так и испортить концовкой - хватает и восхищающего и царапающего.
Раздраженные воспоминания о Риме и непрочное таёжное умиротворение.
"...не шевелясь, смотрел в небо, до озноба жестко пылавшее прямо в глаза сентябрьскими полями звёзд, издававшими свой звук беспредельности. Он лежал на спине, смотрел на них неотрывно и медленно плыл в мировом покое, как околдованный счастливым бессмертием, игровой тайной вселенной, сокровенно приоткрывшей ему ворота недосягаемой вечности".
Итоговые мысли, в которых и появляется берег, давший название роману - в них мало христианства, - как в спонтанном посещении женой главного героя церкви, но при этом берег снов и обетованный, и святой, и часть прекрасного мира; резкая, но напрашивавшаяся концовка, к которой весь роман оказался лишь затянувшимся прологом - вся суета и эмоциональная случайность приобретений и потерь, философствавания и политические рассуждения, - становятся мелки и незначительны, - тем, чем и должны быть в сравнении с главной загадкой.
Шероховатости тоже никуда не делись, сказать, что роман идеален, не могу, но снова, как и после "Тишины", очень впечатлён, и опять стойкое ощущение, что публика, искавшая откровения и остроту у антисоветчиков, попросту не хотела видеть не крикливых ответов на кажущиеся ей крамольными вопросы, когда эти ответы даёт вполне системный советский классик