Житейская история
Тот июль выдался особенно знойным. На престольный праздник в честь иконы Казанской Божьей матери в деревне Марии всегда гуляли широко, на лугу возле реки Зай — с гармошкой, пирогами, большим ночным костром и плясками до утра. Илья с друзьями пришли пешком с соседней деревни. «Слух прошел, что у ваших девок косы до пояса, — смеялись они потом, как "дело выгорело". — Дайте, думаем, проверим». Мария стояла у костра. Белое платье, голубые глаза, густая русая коса до пояса. Мария заприметила его издали, сердце сразу ухнуло куда-то вниз. Высокий, плечистый, глаза смелые, а улыбка — как у мальчишки. Народу тьма, пляски, задорные частушки, веселье... Илья и Мария оказались рядом в хороводе вокруг костра, потом Илья пошёл её провожать. Так они и стояли у её ворот — два с половиной часа, пока утренняя роса не выпала. Гармонист уже смолк, все подружки по парам, в тишине разбрелися, а они всё говорили и говорили. Про жизнь, про поле, про то, что земляника нынче уродилась...
Мария забежала домой запыхавшаяся, с ворохом васильков в руке. Мать Фёкла только вздохнула — по глазам дочери всё поняла. А отец, Степан, с первого слова зарубил: «Забудь. Илья — это кто? Отец его лошадь последнюю в позапрошлом году продал. А ты у меня единственная, бесприданников мне не надо». — «Он работящий!» — вспыхнула Мария. «Работящих и в солдатах полно. Я тебе жениха из уезда присмотрел, — Степан стукнул кружкой по столу. — Хватит сопли распускать». Она проплакала всю ночь, сватов отец прогонит. Через неделю утром к окну подкралась соседская девчонка, шепнула в щель: «Илья велел передать: жди завтра в полночь в переулке. С вещами».
Илья примчался на своём гнедом коне. Конь храпел, копыта месили грязь, а в темноте за деревней уже залаяли собаки. Мария выскочила из дома, калитка заперта, перемахнула через забор с узелком — две юбки, две рубахи да краюха хлеба. Илья подхватил её поперек седла, рванул поводья. Вслед ударил выстрел из ружья. И не один. Степан не шутил. «Левее, левее бери!» — кричала Мария, потому что пули попали по камням совсем рядом. Они ушли в лес. Конь вынес их к оврагам, а когда рассвело, Илья остановился на опушке, повернул её лицо к себе: «Ну что, Мария. Теперь ты моя. Жалеть не будешь?» Она посмотрела в его полные любви глаза, на взмокшую рубаху. И сказала то, что знала наверняка: «Чтоб я пожалела? Да я теперь тебя никому не отдам. Даже смерти».
На третьи сутки в дом Ильи пришли "парламентеры", уже не спорить, а мириться. Потому что хуже позора, чем сбежавшая дочь, для Степана ничего не было. Мария налила чаю, напекла блинов. Илья достал самогонку, смотрел тестю прямо в глаза: «Чем богаты, Степан Палыч. У меня отец не богат как вы, что имеем с того и пляшем. А Машку вашу я в обиду не дам. И нуждаться она не будет. Вот крест». Старик присел, снял и хлопнул картузом об лавку: «Чтоб ты сдох, нахал... Корова одна в приданое. И две овцы. И подводу с сеном. И чтоб на пороге моём больше трёх лет тебя не видел!» Илья поклонился — низко, до земли. А Мария из-за его спины улыбнулась. Победа была за ними.
Дальше была жизнь. Тяжёлая, как тот бетон, который месил Илья на стройке. Отца Марии раскулачили, Илья завербовался на стройку в Москву, строил одно из зданий МГУ. Руки у него были золотые: плотник-бетонщик — он освоил редкую в то время специальность. Два раза в год он приезжал домой в отпуск, деньги присылал исправно. За это время смогли и новую избу справить, и баню и хозпостройки. В июне 41-го приехал особенно счастливым: маленький Колька уже говорил «папа», старшая Зинка читала по слогам. Илья обнимал жену, щекотал детей бородой: «Всё, Маша. Ещё год, и переедем все в столицу. Я там комнату в общежитии выбил». Мария гладила его по голове: «Мне бы лишь бы ты живой был. А столица — подождёт». Она не знала, что эти слова станут пророчеством на четыре года ада.
Утром Илья колол дрова. На небе — ни тучки. Он перекинул поленницу, зашел в избу, услышал плач Марии. Она стояла у репродуктора. «Война», — выдохнула она. На следующий день Илья был на сборном пункте. С собой вещмешок, кисет, ложка да фотография, где они вдвоем. «Маш, ты слышишь? — он схватил её за плечи. — Береги детей. Я вернусь. Жди». Она уткнулась ему в грудь и не могла разжать пальцев. Его увезли на подводе, а она осталась стоять на пыльной дороге, и трое детей цеплялись за её юбку.
Фашисты вели разведку боем. На шестой день их часть попала в окружение. Илья был ранен — осколком зацепило плечо, потерял сознание. Очнулся в плену. Эшелон с пленными гнал на запад четыре дня без воды и хлеба. Эстония. Фермер Каарел выбирал мужиков, как скотину: в зубы заглядывал, бицепсы щупал. Илью отобрали — здоровый, сто килограмм живого веса и рана скоро заживет. «Ты, русский свин, работай хорошо, — сказал переводчик. Так он с другими пленными стал батраком фермера, работали за еду, на ночь их запирали в каменном хлеву, со скотиной, куда бежать: ни документов, не языка, до первого патруля... Фермер видя, что Илья работящий и рукастый, предложил ему жениться на своей дочери - старой деве. Илья сказал,что уже женат и его на Родине ждут дети.
Так он оказался в концентрационном лагере в Германии. Шталаг IX-А. Колючка, вышки и запах — тот, который не выветрится никогда. Илья со всеми узниками работал на заводе «Хейнкель», где делали пропеллеры для самолётов. Ежедневная трудовая норма - если не выполнил — не дают еду. Если пошёл не в ту сторону — собаки. Поляки-надзиратели, чтобы выслужиться перед немцами, бьют беспощадно. Каждую ночь кто-то умирал в бараке. Их забирали утром, складывали как дрова. В лагере действовало подполье, тех, кто прислуживал фашистам, душили верёвкой в сортире. Илья похудел. Сто килограммов превратились в пятьдесят шесть. Кожа да кости.
11 апреля 1944-го его перевели в IX-B. Работа — та же. Голод — тот же. В канун освобождения Илья уронил тяжёлую деталь. Она деформировалась, пропеллер пошёл в брак. Надзиратели — эстонцы и поляки — сорвали злобу. Били дубинками, ногами. Потом натравили овчарок. Закрыли в карцер — бетонный мешок без окон, где нельзя ни сесть, ни лечь. «Ну всё, — подумал Илья. — Конец. Маша, прости». Он потерял сознание.
Утром грохнуло. Не от бомбёжки — от крика: «Свои, русские! Наши!» Танки Т-34 вломились в ворота лагеря. Илья не поверил глазам. Когда конвоиры побросали оружие, кто то открыл дверь карцера, он выполз на четвереньках, весь в крови, грязи, но живой. Фильтрационный лагерь. Советские проверяют: нет ли среди бывших пленных предателей. Сидит Илья на лавке, его бьет озноб. Глаза выцвели, без еды и воды он совсем обессилел. За столом — майор НКВД, молодой, сытый, в новенькой форме. Смотрит в список. «Исаков Илья Леонтьевич?» Илья открывает рот. Не может вымолвить ни слова. Язык не слушается. Майор поднимает голову. Смотрит в лицо. И вдруг его глаза меняются — расширяются, потом наполняются слезами. Он встаёт, идёт в обход стола, обнимает Илью. «Леонтьич... Ты что, не узнаёшь? Я ж Коля! Колька Корякин! Мы ж с тобой на одной шконке в Шталаге 9 спали! Спинами грелись! Мы ж последний сухарь на двоих ломали!» Илья всматривается. И правда — тот самый. Только тогда Коля весил сорок килограмм и кашлял кровью. А теперь — майор, во весь рост. Коля берёт его за плечи: «Всё, Леонтьич. Закончилось. Ты свободен. Домой!»
Лето 45-го. Мария всё так же стоит у калитки, только морщин прибавилось, и виски белые. Дети спят в избе, старшие работают в поле. По пыльной дороге идёт человек. Страшный: лысый, худой, в чужой гимнастёрке. Опирается на палку. Она узнаёт его по походке. И по глазам. «Илья...» — шепчет. И бежит, спотыкаясь, не чуя под собой ног. Он падает в траву — сил нет стоять. Она обнимает его, целует лысую голову, плачет, смеётся. «Живой, — повторяет. — Живой!» — «Тише, Маш, — хрипит он. — Тише. Я тебе говорил: я вернусь. Даже ползком». Она выходила его маленькими порциями — по ложке бульона, по сухарю, размоченному в молоке. Потому что если дать много еды — умрёт.
После войны Илья вновь попытался завербоваться на стройку в Москву. Но отметка в анкете «был в плену» не дала ему осуществить свои планы. Остаток жизни он провёл в своём родном селе.
После войны в семье родилась ещё одна дочка. Четверо детей, трое из них выросли, выучились на учителей. Илья до пенсии работал в колхозе, а на покое подрабатывал у нефтяников на промысле плотником. Дома строил — соседям, родне, колхозу. Умер он в августе 1976 года. Тихо. Мария гладила его руку, а он смотрел в потолок и улыбался. Всю жизнь прожил с той девушкой, в которую влюбился с первого взгляда на лугу у реки Зай в праздник Казанской Божьей матери.
P.S. А в годы войны в Елабуге был лагерь для пленных немцев. Их возили на работы в колхозы по всей округе. Однажды бригадир привёл к Марии четверых пленных и их охранника, велел им лезть в погреб за семенной картошкой(колхозный картофель тогда распределяли на хранению по погребам колхозников). Один мордатый отказался наотрез: «Я унтер-офицер! Пусть лезет кто младше званием!» Его всё равно загнали вниз. Мария смотрела, как он перебирает картошку — а у него отморожены руки, и каждое движение причиняет ему нестерпимую боль. На выходе она тайком сунула ему полкраюхи хлеба. «На, — сказала тихо. — Ешь». Немец поднял глаза. Он не знал русского. Но понял. Мария тогда подумала о своём Илье, он также страдает где-то в плену — живой ли, кормят ли его. Может, это её добро и милосердие долетело через огонь, через расстояния, через колючую проволоку и голод. Может, именно за это Вселенная и вернула ей мужа живым.
Все события вымышлены, а совпадения случайны.
Если понравилось, ставьте лайк и подписывайтесь на Новости Заинска