Тема советских лагерей всегда была полем битвы не столько историков, сколько идеологов. С одной стороны — раздутые до космических масштабов цифры жертв, с другой — архивные документы, которые упрямо говорят совсем о другом. Виктор Земсков, доктор исторических наук, посвятил годы работе в архивах, чтобы противопоставить мифам реальные факты. И то, что он обнаружил, разительно отличалось от картины, нарисованной Александром Солженицыным.
Цифры против эмоций
Земсков неоднократно подчеркивал: более 97,5% населения СССР в период с 1918 по 1958 год вообще не сталкивались с репрессиями. Это не отрицание трагедии тысяч невинных людей, попавших в жернова карательной системы. Это констатация факта — масштабы репрессий были чудовищно раздуты антисоветской пропагандой.
Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» оперировал слухами и называл цифру в «десятки миллионов» репрессированных. Земсков же работал с архивными справками. Согласно документам Государственного архива РФ, с 1935 по 1953 год в лагерях и тюрьмах погибло 1,46 миллиона человек. При этом 0,93 миллиона смертей пришлось на военные годы 1941-1945.
Для сравнения: через нацистские концлагеря за несколько лет прошли 18 миллионов человек, из которых были уничтожены 11 миллионов. Две трети. В советских лагерях смертность в мирное время составляла 8-40 человек на тысячу заключенных в год. В современных европейских тюрьмах этот показатель — от 3 до 10 на тысячу. Разница есть, но она несопоставима с тем адом, который устроили нацисты.
«Истребительно-трудовые» или исправительно-трудовые?
Солженицын называл советские лагеря «истребительно-трудовыми», приравнивая их к фашистским. Он писал про ГУЛАГ как про «преисподнюю», сравнивал его с дантовским адом. Но Земсков показывал: в советской системе лагерей существовала развитая санитарная служба.
Историк Борис Нахапетов, изучавший архивы медицинского отдела ГУЛАГа, приводил впечатляющие данные. В 1945 году работало 2379 амбулаторий, более тысячи больниц. В 1943 году число больничных коек составило 182 320. Это 189 коек на тысячу заключенных — в шесть раз больше, чем для гражданского населения в 1957 году.
Более того, в ГУЛАГе существовали оздоровительные пункты и команды. В 1944 году через них прошло полмиллиона человек — почти половина всех заключенных того года. Больных не уничтожали, как в Освенциме, а лечили. Истощенных отправляли на восстановление, где они получали усиленное питание и освобождение от тяжелого труда на срок до полугода.
Сам Солженицын в 1952 году получил в лагере операцию по удалению раковой опухоли и прожил после этого почти до 90 лет. Попробуйте представить себе подобное в Бухенвальде или Дахау.
Библиотеки в аду?
В «Одном дне Ивана Денисовича» нет ни слова о библиотеках, художественной самодеятельности, культурно-воспитательной работе. Солженицын рисовал картину беспросветного существования, где все мысли заключенного — только о еде и выживании.
Земсков же указывал на документы, говорящие об ином. В докладе начальника ГУЛАГа Наседкина за 1944 год упоминалось: в лагерях работало более 1500 клубов и культурных уголков, 950 библиотек с фондом в 400 тысяч книг, 2600 кружков художественной самодеятельности. За три военных года силами заключенных было поставлено более 100 тысяч спектаклей и концертов.
Карл Штайнер, прошедший через ГУЛАГ, писал: «Внутреннее спокойствие овладевало нами, лишь когда мы брали в руки книгу». Советский ученый Александр Баев вспоминал, что возможность читать имела для него огромное значение в преодолении монотонности лагерной жизни.
Можно ли представить библиотеки и театральные кружки в Маутхаузене? Конечно нет. Потому что нацистская система была направлена на уничтожение, советская — на перевоспитание. Идея «перековки» может казаться наивной, но она принципиально гуманистична: не ставить крест на человеке, а дать ему возможность подняться через культуру и труд.
Стахановцы за колючей проволокой
Земсков обращал внимание на факт, который вообще невозможно объяснить с точки зрения концепции «лагерей смерти» — в ГУЛАГе существовало массовое стахановское движение. В Норильлаге в 1943 году стахановцами были 17,5% заключенных.
Подумайте: какой узник концлагеря добровольно возьмет на себя повышенные обязательства, если труд — это средство истребления? За что боролись эти люди? За дополнительный паек, денежные премии, улучшенное вещевое довольствие, а в определенный период — за сокращение срока.
В немецком лагере смерти подобное немыслимо. Там не было никаких перспектив, кроме газовой камеры или крематория. В советском лагере человек мог заработать досрочное освобождение ударным трудом.
Миф как оружие
Земсков говорил о «черном мифе» о репрессиях, на котором выросло целое поколение. Этот миф нужен был тем, кто стремился дискредитировать советский проект, приравнять СССР к фашистской Германии, подготовить почву для контрреволюции.
Солженицын сыграл в создании этого мифа ключевую роль. Его эмоциональные, полные литературных преувеличений тексты воспринимались как историческое свидетельство. «Архипелаг ГУЛАГ» стал для либералов священным текстом, на основании которого они выносили приговор всей советской истории.
Но историческая наука требует не эмоций, а документов. Земсков работал с архивами, с цифрами, с фактами. Он не отрицал репрессий и не обелял систему. Он просто показывал реальность вместо мифа. И эта реальность оказалась принципиально иной.
В современных публикациях до сих пор можно встретить сравнения ГУЛАГа с Освенцимом. Некоторые деятели, вроде философа Игоря Чубайса, называют ГУЛАГ «Освенцимом без крематория». Такие заявления — это не просто историческая безграмотность. Это сознательная фальсификация, направленная на то, чтобы вызвать у людей стыд за предков, разрушить связь поколений, опорочить саму идею социализма.
Работа Земскова важна именно потому, что она противостоит этой фальсификации. Она возвращает нас к фактам, к трезвому анализу, к пониманию: да, в советской истории были трагические страницы, но приравнивать это к нацизму — подлость и ложь.