— Разворачивай, Сашуля. Не стесняйся. От сердца отрываю.
Голос Серафимы перекрыл музыку в ресторане.
Гости за столом перестали жевать салаты. Все повернули головы к имениннице.
Тридцать пять лет. Большой юбилей. Своя выплаченная квартира, стабильная работа.
Александра сидела во главе стола и мысленно считала до десяти. Она уже два часа принимала поздравления, радовалась заранее оплаченному счету, улыбалась гостям и аккуратно складывала конверты в сумочку. Но выход свекрови всегда был отдельным, ни с чем не сравнимым номером программы.
Серафима любила публику. Без зрителей ей было физически скучно.
Огромный, бесформенный свёрток в блестящей оберточной бумаге грузно приземлился на скатерть прямо возле тарелки с мясной нарезкой.
Прохор, сидевший по правую руку от жены, суетливо дёрнул Сашу за рукав платья.
— Саш, давай потом. Дома посмотрим.
Он явно нервничал.
— Почему же дома? — тут же возмутилась Серафима.
Она поправила массивный перстень с мутным зеленым камнем и обвела гостей торжествующим взглядом.
— Пусть люди видят, как я к невестке отношусь. Вещь дорогая. Импортная. Я специально для такого грандиозного случая берегла. По сусекам, можно сказать, скребла.
— Как в прошлом году? — ехидно поинтересовалась Эмилия.
Младшая сестра Александры отложила вилку и с интересом уставилась на сверток.
— Это когда вы Саше подарили крем от морщин с истёкшим сроком годности?
— Он не истёкший был! — вспылила свекровь.
Она раздраженно отмахнулась.
— Там цифры на тюбике затерлись! На складе просто неправильно хранили. Зато Франция!
— Ага, Франция. Разлитая в подвале под Рязанью, — отбрила Эмилия.
— Девочки, хватит, — мягко, но с нажимом попросила Александра.
Она придвинула к себе свёрток. Спорить с Серафимой при гостях было себе дороже. Легче открыть, сказать дежурное спасибо и убрать это нечто с глаз долой.
Бумага была склеена неровно. Местами она топорщилась, словно её использовали уже во второй, а то и в третий раз. Углы замяты. Дешевый канцелярский скотч налеплен вкривь и вкось.
Но дело было даже не в обёртке.
Как только Саша надорвала край клейкой ленты, в нос ударил резкий, знакомый до тошноты запах.
Сухая лаванда и старый нафталин. Фирменный, ни с чем не перепутываемый аромат шифоньера Серафимы.
— Обалдеть, — едва слышно пробормотала Александра.
Она замерла с надорванной бумагой в руках. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.
— Ну чего ты копаешься? — не унималась свекровь. — Рви смелее!
Саша потянула за обёртку сильнее. Бумага с треском разошлась.
На стол, прямо между жульенами и хрустальными бокалами, вывалился внушительный ком ткани.
Никакой заводской упаковки. Никаких плотных картонок. Никаких вкладышей с красивыми фотографиями интерьеров.
Просто сложенное неровной стопкой постельное бельё. Тёмно-бордовое, с аляповатыми, цыганскими золотыми вензелями по краям.
И всё бы ничего. Мало ли как пожилой человек решил упаковать подарок. Может, коробка порвалась по дороге.
Но ткань была предательски мягкой. Она давно потеряла фабричный хруст и магазинный блеск.
А на самом видном месте, на сгибе пододеяльника, красовалось бледное, застиранное желтоватое пятно.
Александра прекрасно знала этот комплект.
Три года назад она сама помогала Серафиме выбирать его в торговом центре на распродаже. Свекровь тогда вынесла мозг всем продавцам, выторговала скидку, хвасталась соседкам во дворе, а потом торжественно постелила это чудо текстильной промышленности на свою кровать.
А теперь великолепие из прошлой жизни лежало на праздничном столе ресторана.
— Ну как? — Серафима гордо выпятила грудь. — Хлопок! Египетский! Сейчас такой днём с огнём не сыщешь. Решила шикануть ради твоего праздника.
Эмилия поперхнулась минералкой. Закашлялась в салфетку.
— Серафима Григорьевна, — Миля хитро прищурилась. — А почему оно без коробки? И пахнет... весьма специфически.
— Коробку я выбросила прямо в магазине! — тут же нашлась свекровь.
Ни один мускул на её лице не дрогнул.
— Зачем лишнюю картонку в дом тащить? Пыль только собирать.
— А запах? — ехидно протянула сестра.
— А пахнет — это отдушка дорогая. Французская. В бутике брызгали, чтобы моль не заводилась!
Александра молчала. Она медленно повернула голову к мужу.
Прохор усердно ковырял вилкой остатки салата. Лицо у него пошло неровными красными пятнами.
Он прекрасно узнал этот бордовый комплект. Он сам спал на нём ровно полгода назад, когда оставался у матери на две недели после их крупной ссоры.
— Проша, — Саша склонилась к мужу. — Ты ничего маме не хочешь сказать?
— Саш, прекрати, — зашипел он в ответ.
Глаз от тарелки он так и не поднял.
— Ну подарила и подарила. Скажи спасибо. Чего ты начинаешь при людях?
— Я начинаю?
Она смотрела на его опущенную макушку. Десять лет брака проносились перед глазами.
Десять лет она глотала мелкие шпильки. Терпела старые застиранные полотенца на Новый год. Улыбалась, принимая просроченные конфеты на Восьмое марта. Выслушивала лекции, как правильно экономить воду при мытье посуды.
Прохор всегда просил быть мудрее. Он бубнил, что мать старенькая, что у неё свои странности, что нужно просто кивать и делать по-своему.
И она кивала.
Но притащить ношеное, стираное бельё со своей кровати на юбилей? В ресторан? На глазах у её сестры и друзей?
— Девочка моя, — голос Серафимы зазвенел металлом на весь зал. — Что-то я не слышу бурной радости. Или слова благодарности нынче платные стали?
— Вы серьёзно сейчас? — ледяным тоном поинтересовалась Александра.
Она кончиками пальцев отодвинула от себя бордовый ком.
— Абсолютно! — набычилась свекровь.
Она гордо вскинула подбородок.
— Вещь, между прочим, сумасшедших денег стоит. Могла бы и спасибо сказать матери мужа. Но куда там. Мы же гордые. У нас же запросы.
За столом стало совсем тихо. Родственники Саши недоумённо переглядывались. Родственники Прохора упорно разглядывали скатерть.
Александра медленно провела ногтем по застиранному пятну на пододеяльнике.
Это было пятно от кофе. Она отчётливо помнила, как Серафима жаловалась по телефону, что пролила чашку прямо в постели, когда смотрела утреннее шоу.
— Серафима Григорьевна, — Саша поднялась со стула. — Это же ваш комплект.
— Чего? — свекровь моргнула. Напор дал осечку.
— Тот самый, из магазина «Империя снов». Вы его три года назад купили. Мы ещё такси тогда ждали сорок минут у входа под дождём.
— Ты что плетёшь! — взвизгнула Серафима.
— И пятно от кофе, смотрю, так и не отстиралось до конца, — Александра подцепила край ткани и приподняла.
Желтоватый развод предстал перед гостями во всей красе.
Эмилия победно усмехнулась. Кто-то из гостей на дальнем конце стола ахнул.
— Что ты несёшь?! — побагровела свекровь.
Она вскочила с места, со стуком ударив перстнем по столу и опрокинув пустой бокал.
— Какое пятно? Это узор такой! Дизайн! Я для вас от сердца оторвала, последнее из дома вынесла, а ты, неблагодарная дрянь...
— Мам, ну перестань, — Прохор наконец-то попытался встать.
Но мать зыркнула на него так, что он тут же плюхнулся обратно на стул.
— Нет, Проша, ты посмотри на неё! Пусть твоя жена при всех скажет, чем она недовольна! Ей золото подари — она и его оплюёт! Принцесса вафельная выискалась!
Александра не стала кричать.
Она чувствовала странное, кристальное спокойствие. То самое холодное равнодушие, которое приходит, когда терять уже абсолютно нечего, а фасад приличий рухнул окончательно.
Мимо их стола как раз проходил официант с пластиковой тележкой для посуды и пачкой новых контейнеров.
— Молодой человек, — властно позвала Саша.
Официант притормозил.
— Дайте мне, пожалуйста, вон тот пустой контейнер с нижней полки. Чистый который. Да, этот.
Парень, не ожидавший подвоха, молча протянул прозрачную пластиковую тару.
Александра взяла контейнер. Пододвинула к себе тарелку мужа.
Одним движением вилки она смахнула в пластиковую коробку его недоеденный жульен.
— Саш, ты сдурела? — прошипел Прохор. Он попытался схватить её за запястье.
— Руки убери, — припечатала она.
Прохор инстинктивно отдёрнул ладонь.
Затем Александра потянулась к общему салатнику. Зачерпнула большую ложку обмякшего «Оливье», добавила туда же, прямо поверх жульена.
Сверху бросила надкусанный кусок хлеба с тарелки мужа и пару подвявших ломтиков огурца.
Гости следили за её движениями, не проронив ни звука.
Саша аккуратно захлопнула крышку. Взяла со стола бумажную салфетку, ловко перевязала пластиковую коробку крест-накрест, сымитировав подарочный бант.
Затем она обошла стол. Встала прямо перед пыхтящей от гнева свекровью.
— Я, Серафима Григорьевна, девушка воспитанная, — Александра смотрела прямо в вытаращенные глаза родственницы. — Меня с детства учили на щедрые подарки отвечать взаимностью. Не могу же я остаться в долгу.
Она положила контейнер с пищевой мешаниной прямо поверх бордового белья.
— Вот. Это вам. Ответный дар от нашей семьи.
— Что это?! — Серафима отшатнулась от стола. Ей будто ядовитую змею подсунули.
— Праздничный ужин. Вы мне — ношеное бельё со своей кровати, а я вам — недоеденный салат с чужой тарелки. Всё по-честному. Без обмана.
— Ты... ты в своём уме?
— Вы же любите б/у вещи? — Саша скупо улыбнулась.
Она кивнула на пластиковую коробку.
— Вот, не пропадать же добру. Заберёте домой, шиканёте перед соседками на лавочке. Скажете, в ресторане гуляли. На широкую ногу.
Эмилия не выдержала и в голос прыснула со смеху.
Лицо Серафимы пошло бордовыми пятнами в тон египетскому хлопку. Она хватала ртом воздух, судорожно переводя взгляд с пластикового контейнера на невестку, а затем на сына.
— Прохор! — заклокотала она.
Серафима картинно схватилась за сердце.
— Ты это слышишь?! Она твою мать с помойкой сравнила! При всех!
Прохор вскочил. Стул с грохотом отлетел назад. Спорить с матерью он трусил с детства, поэтому привычно сорвался на жену.
— Александра, ты переходишь все границы! Извинись перед матерью немедленно!
— Извиниться? — Саша смерила мужа долгим, тяжелым взглядом.
В её глазах не было ни грамма раскаяния. Только брезгливость.
— За то, что не оценила её старые грязные простыни?
— Она пожилой человек! Она старалась! У неё пенсия копеечная!
— Она принесла мне грязное бельё на тридцать пять лет, Проша. Я же видела её гаденькую ухмылку.
Александра брезгливо поморщилась.
— Чтобы показательно унизить меня перед моей семьёй. А ты сидишь и жуёшь сопли, как обычно. Тебе важнее, чтобы мамочка не расстроилась, чем достоинство собственной жены.
— Ты пилишь меня до тех пор, пока я не прогнусь! — рявкнул он.
Он зло взмахнул руками.
— Мать от чистого сердца...
— От чистого сердца не дарят пятна от кофе.
Александра спокойно вернулась к своему месту. Взяла со стола сумочку.
— Праздник окончен. Миль, собирайся, — бросила она сестре.
— Саш, ты куда? — Прохор растерянно моргнул.
Вся его показная уверенность слетела в одну секунду.
— А счёт? А гости? Торт ещё не выносили! Я за него задаток отдавал!
— Счёт за банкет я оплатила из подарочных конвертов. Гости могут доедать, и торт свой забирай.
Она закинула сумочку на плечо.
— А маме своей не забудь контейнер с собой завернуть. А то вдруг проголодается по дороге в маршрутке.
Она развернулась и пошла к выходу.
В спину ей летели возмущённые крики Серафимы, которая уже требовала валерьянку, грозилась инфарктом и причитала о том, какую змею пригрел на груди её бедный, доверчивый мальчик.
Через два дня Прохор приехал домой с виноватым лицом. В руках он мял куцый букет хризантем и пакет с тем самым бельём.
Он долго топтался в прихожей. Пытался рассказать, что у матери скакнуло давление. Упрямо и глупо врал, что она просто перепутала пакеты в шкафу из-за старческой забывчивости. Что Саша слишком резко отреагировала и опозорила семью.
Александра не стала с ним спорить.
Разговаривать было не о чем. Жить в вечной роли воспитательницы для чужого мальчика на побегушках она устала.
— Саш, ну пусти, мы же семья, — заныл Прохор, топчась на коврике.
— Семья осталась в ресторане, — отрезала она, указав на открытую входную дверь.
Там, на лестничной площадке, уже стояли три большие спортивные сумки с его вещами. Сверху на них полетел куцый букет хризантем.
Это была её личная квартира, купленная задолго до брака. А временная регистрация Прохора как раз истёкла вчера.
Юридически он был здесь уже никем. И фактически — тоже.
А сверху на спортивных сумках, аккуратно сложенное стопкой, покоилось бордовое бельё с золотыми вензелями.
Пусть забирает мамочкино богатство. Хлопок всё-таки. Египетский.
