Рассвет в Килмейнхеме
Восстание, которое мы разбирали в прошлый раз, разгромлено вчистую. И вот теперь в тюремном дворе Килмейнхем расстреливают лидером восстания. День за днем к стенке ставят Патрика Пирса, следом идут Томас Кларк, Томас Макдона, затем ещё четверо. Потом ещё. Джеймса Коннолли, как вы помните, привязали к стулу и расстреляли сидя.
Генерал сэр Джон Максвелл, командовавший подавлением, искренне полагал, что казни продемонстрируют силу Лондона и навсегда отобьют у ирландцев охоту бунтовать, но получилось ровно наоборот, где горстка разрозненных радикалов превратилась в национальных мучеников, а их провалившееся восстание – в моральный триумф. Как репрессии могут радикализовать умеренное большинство? Почему военная логика, приложенная к политике, даёт обратный результат? Давайте разбираться, друзья!
Статья является частью большого цикла, с которым можно ознакомиться:
Логика силы
Чтобы понять, зачем британцы устроили этот расстрельный марафон, давайте посмотрим на генерала сэру Джону Максвеллу. Он прибыл в Ирландию как солдат с одним приказом – подавить вооружённый мятеж во время мировой войны. Британия истекала кровью во Франции, людские резервы трещали по швам, и любое проявление нелояльности в тылу рассматривалось как удар ножом в спину. Максвелл и Лондон рассуждали просто, что если они дадут слабину сейчас, то завтра полыхнёт в Индии, послезавтра – в Египте, а там и вся имперская конструкция посыплется. Логика в этом была, урок хотели преподать.
И Максвелл его преподал. Военно-полевые суды, учреждённые по Закону о защите королевства, работали быстро и безжалостно. 187 человек предстали перед трибуналами, 90 получили смертный приговор. Из них утвердили 15, остальным заменили на каторгу, действовал по принципу "казнить верхушку, чтобы устрашить массу". Никаких присяжных, никаких адвокатов защиты. Патрика Пирса, например, судили и вынесли приговор в один день – 2 мая. Через сутки он уже лежал в яме с негашёной известью во дворе Килмейнхема. Бюрократический конвейер смерти, ничего личного.
Согласно информации из выдержки NYT тех лет, примьер-министр Асквит питал доверие к Максвеллу и считал, что в тяжёлых условиях тот проявил благоразумие и человечность, поэтому не стал вмешиваться в действия генерал-майора Максвелла. "Благоразумие и человечность", выражались, конечно же, в том, что из 90 были казнены только 14 (на момент мая 1916, 15-го человека повесят потом, в августе).
Тут, кстати, есть одна деталь, которая многое объясняет в психологии той имперской элиты. Для британского офицера начала XX века Ирландия была "белой колонией", где местных нужно периодически ставить на место. В итоге Максвелл не увидел разницы между Ирландией, где у повстанцев была политическая программа и поддержка (пусть пока и не массовая), и каким-нибудь Суданом, где британцы карали племенных вождей. А разница была колоссальная. В Судане не было депутатов в Вестминстере и газет с миллионными тиражами, которые на следующее утро разнесут весть о казнях по всему миру.
И всё же был ли у генерала выбор? Вот вопрос, на который трудно ответить однозначно. С одной стороны, военное право требовало наказания за вооружённый мятеж во время войны – это железный принцип любой регулярной армии. С другой – даже в тех рамках можно было ограничиться показательными процессами, пожизненной каторгой, высылкой, наконец. Но для этого нужен был политический слух, которого у Максвелла не было от слова совсем. И в итоге, вместо того чтобы запугать Ирландию и доказать неотвратимость имперского возмездия, он за две недели создал для националистов иконографию мученичества, которая, как мы увидим дальше, перевернула сознание целой нации.
Разворот на 180 градусов
Давайте зафиксируем точку, от которой мы отталкиваемся. 24 апреля 1916 года, начало восстания. Дублинцы, я уже говорил об этом во второй статье, встречают повстанцев в лучшем случае равнодушно, в худшем – откровенно враждебно. Женщины, чьи мужья воюют во Фландрии за Британию, простые лавочники, которые несли убытки из-за восставших, все они были по понятным причинам недовольны. Джеймс Стефенс, который был в Дублине всю неделю, писал:
«Никто не был готов к мятежу. Всё это так внезапно обрушилось на нас, что никто не знал, чью сторону принять»
И это натуральная реакция обывателя, который видит в мятежниках простых смутьянов, рушащих и без того хрупкий быт.
А теперь перенесёмся всего на три недели вперёд, на конец мая 1916-го. Те же самые улицы, те же самые люди, но воздух уже другой. Что произошло? Как за две недели настроение целого города развернулось на сто восемьдесят градусов?
Ответ кроется не в одном событии, а в их растянутости. Каждое утро газеты выходили с новыми именами казнённых: 3 мая, 4 мая, 5 мая, 8 мая, 12 мая. Эта растянутость создала эффект, когда люди ждали и гадали, кто следующий. Именно временной промежуток между казнями, а не их общее число, превратил политическую казнь в национальную травму.
А теперь добавим к этому конкретные истории. Помните рассказывал про Джозефа Планкетта, женившегося в тюремной часовне за несколько часов до расстрела и его вдову Грейс, получившую десять минут на прощание? Добавим сюда Майкла Маллина, отца четырёх детей, последний из которых родился за два месяца до восстания, а также другие истории, больше информации о самих казненных. Всё это стало полноценными образами.
В итоге, на дополнительных выборах в британский парламент в 1917 году (всего через год после казней) кандидаты от Шинн Фейн, партии, которую до восстания считали маргинальной сектой, начали выигрывать у умеренных националистов Редмонда. В графстве Роскоммон победил Джо Макгиннесс, находившийся в тот момент в британской тюрьме. В графстве Лонгфорд – Джозеф Макгиннесс (тёзка, но другой человек), тоже сидевший за участие в восстании. Избиратели начали менять свое мнение, как, например, дублинский бизнесмен Джеймс Дж. Дуглас, который раньше выступал за "легальный" выход, но после разрушения города и казней, пришёл к выводу, что парламентскими методами от англичан не избавиться. Дальше начали писать стихи, все чаще говорить о случившемся, церкви, отпевающие убитых, и прочее-прочее.
Я пишу о вас –
Макдона и Макбрайд
И Конноли и Пирс
Там, где зелень Ирландии изношена,
Все изменилось, изменилось полностью:
Родилась ужасная красота.
Уильям Батлер Йейтс. Пасха, 1916
Как Британия сама написала сценарий своей потери Ирландии
Вот и получается, что к концу мая 1916 года Лондон, руками генерала Джона Максвелла, сам того не желая, стал, пожалуй, самым эффективным вербовщиком ирландского республиканизма. Военная логика, которой руководствовался генерал, не видит дальше прицела: есть бунт – подави, есть лидеры – расстреляй, и дело с концом. Но политика работает совсем по другим законам.
Можно ли было поступить иначе? Безусловно. Замени Максвелл расстрелы на пожизненную каторгу и Пирс с Коннолли остались бы в истории пусть и героическими, но живыми символами, чьё влияние со временем можно было бы размыть. Вышли они на свободу по амнистии через десять лет и кто знает, может, их пламенные речи уже не находили бы такого отклика. Но был выбран другой путь.
"Ужасная красота", которую разглядел Йейтс в стихах, стала политической реальностью. С этого момента компромиссный гомруль, за который ратовали умеренные, был обречён. На повестку дня вставала уже не автономия, а полная независимость. И как этот новый, радикализованный национализм начнёт воплощаться в жизнь, мы увидим в следующих статьях цикла.
Если труд пришелся вам по душе – ставьте лайк! А если хотите развить мысль, поделиться фактом или просто высказать мнение – комментарии в вашем распоряжении! Огромное спасибо всем, кто помогает каналу расти по кнопке "Поддержать автора", а также благодарность тем, кто поправляет/дополняет материал! Очень рад, что на канале собралась думающая аудитория!
Все статьи по этому циклу и ссылки на них вы можете увидеть здесь: