— Так, кто грешил вчера? — спросил я, понимая, что этот вопрос останется без ответа.
— Георгич, я вообще не при делах, — ответил Палыч.
— Тогда почему мы сегодня как веники носимся?
— Там, может быть, Серёга, наш водитель, приложил к этому свои прекрасные и очаровательные руки? — не успокаивался я.
— Не надо грязи, — парировал Сергей. — Эта история не про меня! Сами, значит, накосячили, а я виноват.
Надо сказать, что на Скорой есть куча примет, и одна из них — не грешить перед сменой. Причём каждый понимает её по-своему: кто не бреется, кто-то ложится спать пораньше, кто-то вообще не ложится перед сменой (и такое тоже было), кто-то кричит, что нельзя исполнять супружеский долг, и прочие интересные вещи. К примеру, перед вызовом надевать перчатки заранее — дескать, спугнёшь вызов или какую-нибудь дичь, и всё будет хорошо.
Проработав какое-то количество времени, обрастаешь этими суевериями и понимаешь, что медики — самые замороченные на приметы люди: три раза постучать, спокойной ночи на смене не желать, на себе характер ран не показывать, а если и показал — тут же сдуть. В то же время это самая циничная работа, где ты обрастаешь шутками-прибаутками из разряда классического чёрного юмора, которые понятны только своим. Начинаешь по-другому относиться к жизни и смерти, видя её в разных обличиях, и тебя тянет на философию и учения Канта.
— Первая, ответьте Дине, — мои размышления прервал металлический голос моего самого злого друга в течение двадцати четырёх часов — диспетчера.
— Ответили.
— Останавливайтесь, поедете на АВТО.
— Может, договоримся? — решил внести немного юмора я, понимая, что этот баттл проиграю.
— Готовы?
— Никакого сострадания, — ответил я вне эфира, попутно включая свет и доставая папку. — Палыч, запишешь?
— Давай.
— Диктуйте.
— Пишите. — Дальше адрес. — Два пострадавших, ГАИ уже позвали.
— Палыч записал?
— Угу.
— Поняли, поехали.
Дальше, конечно, можно было сказать, что включается вертикальный взлёт и мы не быстро едем, а низко летим, но, к сожалению, это реалии действительности, и мы покатились в сторону неизвестного, на всех парах разгоняя утренних зевак, спокойно едущих на работу.
Наверное, это будет крайний вызов в череде нашей суточной колесницы. Утро, часов пять-шесть, благо народу немного. Через пятнадцать минут мы подъезжаем к одной из отдалённых точек нашего района. Издалека — мигалки гайцов, две машины поперёк трассы, их объезжают по обочине, кто-то тупо тормозит, чтобы поглазеть. Никогда не понимал этого: ну хочешь помочь — подойди, спроси. Понимаешь, что нечем, — езжай дальше.
— Док, я здесь встану, если что — криканете, — сказал дежурным голосом Серёга.
— Георгич, чего берём? — поинтересовался Палыч, хотя знает ответ.
— Давай посмотрим, там сообразим.
— Ок.
Перчатки надеты заранее, выходим из машины. Навстречу сотрудники.
— Там зажатая, спасателей позвали. Водителя посмотрите ещё.
Подходим. Русский автопром. Водитель — молодой мужчина, в сознании, с большой «звездой» во лбу. На пассажирском сиденье молодая девушка, лет тридцати, зажата ногами, бледная как полотно, руки на коленях, поверхностное дыхание — порядка 30–35 в минуту, мелкие ссадины на лице от стёкол лобового стекла.
— Палыч, крикни Серёгу, посмотри водителя, дай тонометр.
— Привет, дорогая, как зовут? — я наклонился к девушке, разглядывая ноги, которые оказались зажаты под бардачком.
— Таня.
— Что болит?
— Живот, дышать тяжело.
— Головой ударялась? Что с тобой случилось, помнишь?
Лёгкое нажатие на голень — предательская крепитация. Свет фонаря — деформация. Понятно: средняя треть.
— Нет, не ударялась.
— Пристёгнута была?
— Нет.
Надо сказать, это не праздный интерес — это важно для понимания характера травмы. Если она не пристёгнута, скорее всего, инерционный удар о бардачок, а это переломы рёбер. Рука на грудную клетку — подкожная крепитация, всё понятно.
Во время своих размышлений рука на автомате пытается найти пульс — не чувствую. Либо на боли, либо на панике, либо я чего-то не знаю.
— Танюша, ничего не бойся, сейчас полечим.
Максимально нежно прикасаюсь к животу — мышечный дефанс, дикий крик, потеря сознания. Рука на шею — бьётся, дыхание есть, значит, на боль.
— Палыч, дай мне бронюльку со жгутом, девочка в шоке. Чего там у тебя?
— Сотряс, в больницу не хочет, сам обратится. Он её просто подвозил, даже не знает, как зовут.
— Я тоже, — отшутился я. — Палыч, посмотри на другой руке, вен не вижу.
Палыч моментом оказывается на водительском сиденье. У него всегда есть второй, а может, и третий жгут.
Поняв, что с этой рукой мне не повезло, меряю давление — и с ним тоже не повезло: по стрелке шестьдесят.
— Георгич, я не вижу, — отрапортовал Палыч. — Если только жёлтая, пойдёт?
— Конечно нет, но хотя бы восполним.
Девочка открывает глаза. На таком давлении — весьма интересно.
— Танечка, как болит живот? Опиши боль: колет, режет, давит, жжёт? Куда отдаёт?
— Никуда. Горит везде.
Так печень не иннервируется. Рвётся от удара редко, а вот селезёнка — вполне. Подкапсульный разрыв, растяжение, боль, гиповолемия, шок, смерть. Поэтому и бледная. Поэтому ноги не болят и грудь тоже. Поэтому и сознание теряет. Поэтому и давления нет.
— Палыч, можешь не искать, дай центр.
— Понял.
— Танечка, радость моя, смотри: я тебя сейчас в шею уколю, и поедем в больницу.
Через водительскую дверь — задние заблокированы — залезаю назад. Палыч даёт катетер и светит фонарём. Чуть откидываю Татьяну и ее шею. Пожалуй, самая экзотичная постановка внутренней яремы. Самый ближний доступ, из всех доступных — самый близкий к верхушке лёгкого, более подходящий для пункции. Но из дальнего в условиях гиповолемии и сидячего положения я её просто не поймаю. И это точно не подклюк.
— Тань, к зубному ходила когда-нибудь? Обезболивалась? Всё было хорошо?
— Да.
Значит, аллергии на новокаин нет. Погнали.
Как же всё-таки неудобно: ножки sternocleidomastoideus, угол сорок пять градусов, на сосок, полтора-три сантиметра. Одышка не делает лучше, но иначе она не может. Отлично, контроль в шприце.
— Палыч, струна.
Кто хоть раз работал с российскими центрами, меня поймёт: там от струны одно название — волосок.
— Держи.
Струна вошла, игла выходит, расширитель для катетера.
— Танечка, потерпи, — с этими словами вкручивающими движениями захожу, вытаскиваю. — Палыч, катетер.
— Ага.
Отлично, восемь-десять сантиметров, чтобы не упасть в правый желудочек.
— Палыч, литр физа. Давай полечим девочку с её резко отрицательным ЦВД и давай фиксанёмся.
— Доктора, отходите, — скомандовали нам спасатели. — Сейчас мы её вырежем.
— Сейчас мы отойдём — и вырезать будет некого, — сказал я. — На банку подержи лучше.
— Палыч, посмотри её давление. Порадуй меня, что ли.
— Ща… Шестьдесят по стрелке.
Понятно. Наверное, так и придётся нам ехать. Кетамин повысит кровотечение, обезболить — уронит ниже плинтуса. Остаётся только надежда на её фиброзную капсулу селезёнки: если разорвалась, то не сильно, или это просто гематома, которая закрыла сосуд, и нам повезёт.
— Док, банка заканчивается, — параллельно с моими мыслями отрапортовал наш знакомый спасатель, выполняющий роль штатива.
— Палыч, а бахни ей Волювена десятипроцентного, пятьсот.
— Ща.
Сейчас мой дорогой читатель скажет: что за Скорая такая — и кетамин у них есть, и ГЕКи десятипроцентные?
Но должен сказать, что не всегда на Скорой было всё плохо. Были мы оснащены хорошо, плюс что-то в больнице попросим и бросим в сумку — вот и сгодилось.
— Доктора, мы вырезать её будем? — нетерпеливо спросил спасатель.
— Дружище, мы тут пытаемся её спасти, и пока её давление не станет минимум девяносто, вам придётся покурить бамбук, потому что в противном случае мы ещё и трупоперевозку будем ждать.
— Георгич, по стрелке девяносто, — обрадовал меня Палыч.
— И мы счастливы, — ответил я фразой из «Дома-2». — Давай шейную шину, кислород, промедол на двадцать, пофол в дозатор.
— Скорость?
— А мы поиграем, посмотрим. Танечка, ты с нами?
— Болит.
— Знаю. Потерпи, сейчас поможем.
20 промедола дробно на инфузии ушло, воротник на ней, кислород 10 л/мин, пофол 5 мл болюсом — девочка поплыла.
— Палыч, ставь 30 в час. Командир, — обратился я к спасателям, цепляя сатурацию на нашу пациентку, — накройте меня вместе с ней и делайте что хотите.
Девочка начала храпеть нёбом.
— Палыч, а кинь в меня воздуховодом. Ага, спасибо.
Нас накрыли брезентом, что-то засверкало. Сатурация пищит — 94, пульс — 110. С учётом травм, шока и половины поломанных рёбер меня всё устраивало. Запахло гарью, закачалась машина. Девочка начала слегка просыпаться — пофол болюсом ещё 5, надо поспать.
Скинули брезент — свет и свобода. Возле машины уже лежат щит и шина ноги, стоит Серёга с каталкой. На кой чёрт я им нужен… и без меня всё знают.
— Док, ты как?
— Лучше, чем она, Палыч.
Пофол — 5, тракция голени, переложили на щит, каталку, погнали к нам в машину.
— Палыч, ща она проснётся и начнёт ажиотировать, как Ванька-встанька, селезёнка — она такая. Предложение такое: давай на монитор, посмотрим. Давление позволит — ещё в докторов поиграем.
Давление 90/60 — это какой-то праздник. Сатурация 91, в седации тоже ничего, может, всё ещё централизованная. Вся правая сторона груди флотирует.
— Палыч, я долго думал и придумал: трамадол — давление он сильно не уронит, ЭКГ-шка, предник 90 — шок полечим, атропин, пофол болюснём, ардуанчик с листенончиком и всё, как ты любишь: мочевой катетер, а вдруг там ещё таз.
— Труба какая? — поинтересовался мой друг.
— Давай 8–8,5, меньше — эндоскоп не пройдёт.
— Готово.
— А погоди, давай водичку поменяем.
— Уже. Физ 500, трамал, атропин ушёл, пофол пошёл?
— Давай 5.
— Погнали.
Клинок, язык, глотка, надгортанник — какая студенческая интубация.
Палыч тем временем открывает большой баллон и включает ИВЛ. На нём стоят стандартные настройки, которые не совсем нам подходят: ЧДД побольше, ДО, наверное, всё-таки 0,3.
— Палыч, сколько она весит, как думаешь?
— 80, — не отрываясь от ЭКГ.
— Значит, будет 240–260. Опаньки, и сатурация поползла. Дышит с двух сторон, — прослушивая её фонендоскопом, сказал я. — О, я в фильмах про докторов видел — зонд давай поставим. Она же что-то ела. И удлиним его.
— Две ЭКГ, на 25, зонд держи.
— Ну, вроде синус даже и не ударилась им, — говорю я параллельно, развлекаясь с зондом.
— Моча чистая. Пофол, скорость?
— Оставь 30, посмотрим. Серень, погнали быстро и аккуратно.
— Ща резину прогреем и там прибавим, — улыбнулся Серёга.
— Дина, первая повезла. Пусть нас встречают: закрытая травма живота, грудной клетки, ИВЛ.
— Поняли.
Пока ехали, Палыч, как всегда, начал сопроводок. Девочка не просыпалась, Серёга навалил музыку, и мы несёмся.
Встречали нас пересменкой и тихим приёмным покоем. Мы такие все красивые: дозатор, ИВЛ, мочеприёмники на катетере и зонде, монитор и позитивчик от того, что смогли всё-таки…
В аквариуме никого. Стучусь: сестринская — никого, ординаторская — никого, кабинет заведующего — пятиминутка.
— Скорая, что хотели?
— Вообще много желаний, но сейчас — сдать больную.
— Сопроводок на стол. Пусть заполняет согласие. Дверь закройте!!!
— Я боюсь, она не сможет расписаться. Может, вы позовёте хирургов, реанимацию?
— Вот ещё. У нас сдача смены, ждите.
— Я боюсь, она не сможет ждать, и мы тоже. Может, мы поднимемся сразу в реанимацию, а вы запишете?
— Сказано — ждите!!!
— Да вы выйдите, да посмотрите! Она в авто попала!!!
— Это травмпункт, дверь закройте!!!
— Да посмотрите вы на неё!
— Касаткин! Вышел из кабинета. Сейчас медсёстры выйдут.
— Она на аппарате, с разрывом селезёнки и в коме. В ней два наркотика и моё чудо под названием «управляемая гипотония» скоро закончится, так как пофол не вечный.
— Какой аппарат? Разрыв селезёнки? Пойдёмте.
Надо сказать, нелюбовь стационара и Скорой — это вечная история. У нас было проще, так как адрес один, больница одна, и все друг друга знают.
Увидев нашу пациентку, началось броуновское движение, и как-то быстро всё разрешилось: реанимация спустилась, хирурги прибежали, рентгены, КТ и прочее. Анализы, осмотры — и минут через пятнадцать мы сдали больную под страшные проклятья:
— Больше не приезжайте сегодня.
— Да мы уйти пытаемся, мы со вчера.
— Это правильно, — обрадовались в реанимации.
Садясь в машину, каждый думал о своём. Один Палыч делал всё за всех: собирал шины, аппарат, убирал носилки. Я думал, что уйду позже: два наркотика и карту надо писать.
— Дина, первая свободна. Приёмное, может, ещё вызовок? — пошутил я.
— Легко, первая, — пошутили мне в ответ. Сразу видно — новая смена пришла, способная на шутки. — Возвращайтесь.
Мы поехали до подстанции.
— А я говорю… кто-то вчера по-любому грешил, — сказал я, и мы все засмеялись.
Касаткин И.Г.