Очередная смена, очередной вечер, очередные сутки в кругу приёмных и родных одновременно.
В тот день я был не в своей смене, а значит — ночка будет жаркой. Работал я тогда и не по своей бригаде, но с очень грамотным фельдшером: тихим, спокойным, как танк, и, главное, уверенным.
Профиль бригад — это вообще отдельная песня. По сути, есть профиль, и он должен соблюдаться. Ну а как иначе? Как, позвольте, вашего родственника будет осматривать не хирург, гастроэнтеролог или пульмонолог? А очень просто: врач скорой помощи с лёгкостью заменяет собой этих узких специалистов. Фельдшер скорой помощи — тоже. Поэтому в следующий раз, не дай Бог, когда вы будете вызывать скорую помощь, подумайте: если это не экстренный случай и нужен врач-пульмонолог, стоит ли беспокоить экстренную службу?
Но всё-таки есть две позиции, которые из выездного персонала незаменимы: это водитель и врачи-реаниматологи.
Все те, у кого есть права категории «В», сейчас вскрикнули:
— Э, дорогой автор, погоди, я могу!
— А вот и нет! — отвечу я вам.
Только водитель скорой помощи знает, что такое быстрая езда, что такое ответственность за бригаду и взаимовыручка. Он, как никто, знает, как взять носилки, как и куда лучше поехать. Для меня вообще удивительно, почему при распределении вызовов водителей не спрашивают, как и сколько ехать и кто из бригад ближе.
Врач-реаниматолог — тоже весьма ценный кадр. И не потому, что я именно такой, а потому, что есть у нас манипуляции, которые линейные врачи делать не будут. Есть какая-то чуйка и немного другой взгляд на пациента. Именно их зовут на помощь другие бригады, именно их посылают на самые жёсткие вызовы, и именно они никого позвать на подмогу и «спихнуть» пациента не могут.
Поэтому поиметь ещё одного реаниматолога в смену, который сможет съездить на любой вызов, — это хорошая смена. В условиях нехватки медицинских кадров. А если уж он ещё и на линейной бригаде — дружок, держись: сон придумали слабаки.
Обычно удаётся поспать часа два-три между вызовами или под утро, часа в четыре-пять. Прям самое то. Но иногда — и не судьба.
На подработку, а именно так называется твой выход не в свою смену, я вышел с четырёх вечера. Меня поставили с фельдшером, с которым я когда-то работал. Машина не наша, не реанимация — ну и что? Когда-то я работал санитаром, так что до восьми утра уж точно откатаюсь.
Не успев переодеться, я услышал номер бригады, на который сегодня буду откликаться, как собачка, и радостно поскакал вниз. Глупо было думать, что я не буду работать. Тем более с нашими романтическими отношениями с диспетчерами.
Диспетчер — это вообще отдельная каста.
Ваш покорный слуга заразился болезнью под названием «Скорая помощь» ещё в далёком 2002 году. И вот тогда это были диспетчера. Они знали каждый вызов, каждого постояльца скорой — тех, кто постоянно вызывает. Они всю жизнь отработали на линии, и у каждого за плечами было лет по двадцать выездного стажа. По одному голосу, вздоху, паузе в телефоне они знали, кого послать, какую бригаду, кто ближе, и даже ставили диагноз, который чаще всего совпадал.
Но НИКОГДА эти люди не надевали корону всевластия. Они могли просто выйти покурить и поболтать, потому что сами тянули эту лямку под названием «вызов» — и не один год.
Справедливости ради должен сказать, что многое поменялось. Район стал больше, звонков в сотни раз прибавилось, службу стали компьютеризировать. Все кому не лень начали контролировать это звено: передали вызов, во сколько, кому, что сказали. Некоторые, кто на выезде, начинают перекликаться.
Конечно, в нынешней ситуации диспетчеры делают другую, более объёмную работу, но отсутствие выездного стажа — не у всех, но у многих — даёт о себе знать.
— Здоров, Георгиевич, как сам? Сегодня с нами? Ты до восьми?
— Ну да, — ответил я, завершая крепкое рукопожатие. — Карточку брал?
— АД у больного с ГБ.
Много собственных вариантов расшифровки у этого повода, но звучит он как «артериальное давление у больного с гипертонической болезнью».
— Кто у нас водитель?
— Серёга.
— Отлично. Ну что, погнали?!
— Погнали.
Мы сели в машину, я поприветствовал водителя, и мы помчали лечить…
Неторопливо шла смена. Больной за больным. Никого не возили, всех лечили дома — и снова на вызов, без возврата. Конечно, я ж на подработке. Тихая, спокойная смена. Где-то после четвёртого подряд вызова время между ними я коротал на носилках в салоне: лежишь, отдыхаешь. Тем более я вчера был с суток, толком дома не отдохнул.
Ближе к вечеру нам передали вызов: на улице, в кустах между разнонаправленными участками дороги, кто-то, проезжая мимо, увидел тело — то ли женщины, то ли мужчины. Дожидаться не стал и уехал.
— Потрясно. Что это за ориентир — зелёный забор? Там вся улица в нём, — буркнул Серёга, направляя нашу «Газель» в сторону трагедии.
— Не ворчи, зато отвезём и вернёмся, — ответил я.
Андрюха, фельдшер, с кем я работал, молча записал вызов.
Надо сказать, что нет ничего запутаннее, чем вызов с алкоголизацией пациента и аппендицитом. Первый может скрывать под собой всё что угодно, кроме самого алкоголя, а второй искусно маскируется примерно под двадцать нозологий — со своей клиникой и симптомами.
Но вот алкоголь на улице — это ещё хуже. Здесь тебе и зеваки: «Это мы вызывали! Ему просто плохо! Вы что, не видите? Помогите! Сделайте что-нибудь!»
Им не понять, что человек может просто заснуть после бутылки, что с ним ничего не случится. Если он не хочет, мы не имеем права его никуда везти. Как я говорил ранее, медицина — дело добровольное.
Размышляя о том, что надо бы написать карточки, мы подъехали к месту с зелёным забором и откричались.
— Георгиевич, я хрен его знает, где здесь искать.
— Серёга, ну давай по старинке — по запаху.
— Запаху дорогой и богатой жизни, сигар и коньяка, — поправил меня Андрюха.
Андрей был спокойным человеком, любящим свою работу и получавшим высшее немедицинское образование. Отработав в паре с врачом на реанимации, впоследствии ушёл и работал один — за это доплачивали, но несерьёзно. Поэтому с ним было комфортно.
Мы докатились до пешеходного перекрёстка, на котором валялся кроссовок. Нехороший признак. Так называемый бамперный перелом — совмещение перелома голени и вылетание, в буквальном смысле, из ботинок.
— Тормози, Серёга, тормози…
В кустах — не обманули — действительно силуэт тела. Аккурат напротив ботинка.
Да чтоб тебя… ДТП.
— Алло, да, это бригада номер… У нас тут ДТП, наезд на пешехода. ГАИ позовите.
Мы схватили сумки и пошли навстречу этой неизвестности.
Издалека: перелом голени, руки, поза лягушки — значит, таз. Плеер вдалеке, наушники. Сознание — кома, значит, в голове что-то, минимум ушиб. Анизокория — разные зрачки. А может, и внутримозговая гематома.
Неужели поздно?
Наступила тишина. Запах крови. Отсутствие пульсации на магистральных сосудах. Шаги этого страшного слова — смерть…
Разные зрачки не бывают у трупов. Что-то не вяжется.
— Андрюха, ЭКГ!!!
Привычным движением — стандартные отведения: красный, жёлтый, зелёный, чёрный. Как светофор.
Нарушение ритма. Жизнеугрожающая тахикардия с широкими комплексами, по типу пируэт.
Компенсаторно пациент получил травму, много травм, ушёл в травматический шок. Как жизнеспасающий механизм сердце пытается сохранить жизнеспособность, но, загнав себя в порочный круг, само умирает.
— Ремка, аппарат, интубация, центр! Серёга, в машину — дай мне щит и воротник!!! — начал я, оказывая комплекс реанимационных мероприятий, падая на колени в окровавленную листву. Ну вот тебе и подработка…
— Андрюха, АМБУ!
— Док, воротник и щит! — Серёга принёс и стоял у изголовья.
— Ща, дорогой, я немножко занят, — ответил я, замечая, как Андрюха, со всем выше перечисленным, спрыгивая с подножки, несётся к нам.
— Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Я подышу, поменяй меня, — сказал я, пролезая между щитом и Серёгой, который немного оторопел: на линии такого не увидишь.
Пять секунд на воротник — теперь можно и подышать.
— Серёжа, ёпамать, давай, дружище, ты нам нужен! Включись уже!
Запах крови немного отступил. Или я просто привык.
— Поверни на меня монитор, Андрюх, не вижу ни хрена.
— Док, если ты не заметил, я качаю: двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Вдох!!!
— Ладно, ладно. Раз, два. Серёга — поверни вот ту штуку, на телевизор похожую, на меня. Красаучег.
Так фильмы про врачей смотришь — помнишь, они током там стреляют? Вот такую же найди в машине и тащи. Андрюха, меняемся…
— Ща, док. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Вдох…
— Раз, два…
Пять секунд — поменялись.
Надо сказать, что реанимационные мероприятия прерываются максимум на 10–20 секунд. Пока мы справлялись.
Так, имеем: по ЭКГ-монитору — желудочковая тахикардия, по типу пируэт. У нас нет вены, и больной без трубы. Каждая секунда его жизни сейчас дорога.
Пока ты качаешь, тяжело соображать. Потому что даже подготовленный реаниматолог не может полноценно прокачать больного более десяти минут: на фоне физической нагрузки, а при правильной технике она колоссальная, мозг в гипоксии, адреналин зашкаливает. Какую-то мелочь можно пропустить.
Но мы знали, куда шли. За каким рожном тогда мы учились этому всему, если не помогать? Зачем создана наша служба, бригада, специальность, если не для этого, если не сейчас, если не для него?
— Там есть кнопочка: длинное нажатие на заряд и ставь 300. Андрюха, гель…
— В сумке, справа сбоку.
— Повышенные энергии разрешены… — электронный голос дефибриллятора обозначил, что Серёга разобрался. Красавчик.
— Руки убрали! — крикнул я.
Синус: 100… 70… 40…
Суууука… Да хорош…
— Адреналин…
— Ушёл, — сказал Андрюха, вытаскивая иглу из подъязычного пространства.
Тахикардия по типу «пируэт». Нехорошо дело…
— Серёга, поменяй меня.
— Я не умею.
— А я крови боюсь. Давай, дорогой, не до комплексов сейчас.
Серёга дрожащими руками коснулся груди.
— Качаешь с частотой 110–130, нажимаешь сантиметра на три-четыре. Давай. Вслух считай.
Серёжина техника, конечно, никакая: качает он не спиной, а руками. Ну и бог с ним. Главное — есть запас около четырёх минут. Серёжа крепкий парень.
— Андрюха, клинок.
— Уже. Труба — восьмёрка.
Если кто-нибудь интубировал человека в воротнике Шанца — он меня поймёт. Надо лечь почти рядом, очень аккуратно войти клинком, не сломав ничего, увидеть щель и засунуть трубку. На это нужна сноровка.
Иногда твоё тело делает действия вне зависимости от головы. Это был тот случай.
Я глазами вплотную к его рту и чувствую пар тела.
Вот она.
— Дома. Фиксируй. Двадцать один. Аппарат…
— Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…
— Остановись! Отсоединяю маску, подсоединяю к трубе. Раз, два… Качай.
Прибежал Андрюха с транспортным аппаратом ИВЛ — ТМТешником, видавшим виды, вместе с баллоном на пять литров. Подключили. Одной проблемой меньше.
— Серёга, ты как?
— В смысле?
— Остановись.
На ЭКГ сохраняется желудочковая тахикардия.
— Ок, продолжай.
Заведённый Серёжа погнал дальше.
Ещё немного, дорогой. Потерпи…
— Андрюха, спиртику полей…
Как же я тогда позавидовал стационарным врачам: правильная укладка, максимально безопасно, если что — на тебе рентген, хирург, дренаж по Бюлау и прочие ништяки стационара. А тут — на коленях, под свет фонарика мобильного телефона. Стационар на колёсах, твою мать.
Так, стоп. Свет стал ярче? Или я просто устал?
Поднимаю голову — над нами склонился мужчина лет пятидесяти. Включил фонарик на мобильном и молчал, как будто боялся побеспокоить.
— Спасибо, дорогой, — выскользнуло на автомате. — Серёжа, остановись.
В шприце — контроль. Вена. Скользнул троакар, проводник…
Уфффф… Отлично.
— Продолжай…
— Пятьдесят пять, пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь… — как заклинание повторял Серёга.
— Поменяемся, Серёж.
— Док, я не устал. Я ещё могу.
— Красава. Дай я поработаю немного.
Надо сказать, что качество компрессий уже страдало, но в запале этого не замечаешь. Поэтому нужен свежий взгляд.
— Андрюха, что ближе — магнезия или кордарон?
— Проще магнезия, она ближе.
— Давай, двадцать набирай.
— Готово.
— Мочи.
— Дефибриллятор готов к работе. Повышенные энергии разрешены, — спокойный электронный голос обозначил, что он с нами.
Давай, родной. Или сейчас, или никогда.
— Ручки… Монитор…
— Синус, док, глянь!
Андрюха повернул ко мне монитор.
— Ну здравствуй, господин Синус…
ЧСС 120. Сейчас подуспокоится.
— Вода. Допамин — 400.
Мужчина с фонариком не отходил ни на секунду.
— Командир! — окликнул я его. — Там, в рыжей сумке, возьми перчатки. Подсоби нам, дорогой.
— Командуй.
— Отлично. Аккуратно поворачиваем на бок.
Рыжий щит, как заведённый, прыгнул под пациента.
— Отлично. Аккуратно под него, фиксируя трубу руками и шею, — командовал я. — Понесли…
Пациент в машине: монитор, вода, зонд, мочевой катетер — там таз — и контроль ЭКГ перед дорогой. После реанимации — надо.
Только я хотел закрыть дверь, как увидел лицо того прохожего: бледный как полотно, руки дрожат, фонарик горит в кармане.
— Я с вами. Можно, пожалуйста?.. Это мой сын…
— Чего?!!!!!
— Он… мой сын, — сказал мужчина из стали. Какая выдержка, какое самообладание — ни один мускул не выдавал его. Восковое лицо.
— Док, он уряжается…
Быстрый взгляд на монитор: 47 уд/мин. Действительно не быстро. Рука на автомате нажимает на давление. Долгие секунды ожидания — и 90/60 мм рт. ст. Как раз погранично.
— Давай трамадол на разведении, струйно, и промедол дробно. Остановки можно не бояться — он и так на аппарате. Длительное время организм по своим законам боролся с травматическим шоком, давай теперь мы ему немножко поможем.
Здесь важно понять, что мы не делаем ничего сверхъестественного, и слово «немножко» — это не оговорка, а утверждение. Лично я верю в судьбу. Верю во что-то большее, чем просто везение, и верю в то, что есть кто-то, кто смотрит на нас. И мы не делаем ничего более того, что нам позволено. Нам не даются испытания по жизни больше того, чем мы можем выдержать.
Да, понимаю, немного странно для реаниматолога — верить во что-то, кроме себя, но, уверяю вас, медики — весьма суеверный народ. На скорой очень много примет: надеть перчатки перед вызовом, не грешить перед сменой, не бриться перед сменой и прочее. Но об этом — в другой раз.
Андрюха — фельдшер старой закалки, поэтому, работая с врачом, он делал так, как его учили.
— Пять… десять… Продолжаю? — спрашивал он, не отпуская шприц с промедолом, разведённым на двадцать.
— Ну, судя по тому, что уже шестьдесят, мы на верном пути. Аккуратно дальше.
— Пятнадцать.
— Да и хорош. Допамин идёт?
— Капает.
— Отлично.
Я обернулся к нашему незнакомцу.
— Как вас зовут?
— Владимир.
— Как вы здесь оказались?
— Сын занимается бегом. Ждал его у подъезда, его долго не было, пошёл навстречу — и вот…
— Сколько ему лет?
— Восемнадцать.
— Ок, данные скажите: фамилия, имя, отчество. Андрюх, запишешь?
— Ща.
— Я пойду к гайцам подойду, отчитаюсь.
Выйдя из машины, я подошёл к экипажу ДПС.
— Здрасте.
— Добрый вечер.
Измученное лицо ДПСника отражало заинтересованность.
— Что там у вас?
— Диагноз говорить не буду — не имею права без согласия пациента. Номер вызова, бригаду запишите. И свою фамилию скажите.
— Диктуйте.
— Вызов… Бригада…
— Фамилия ответственного?
— Касаткин. Нормальный парень.
— Это кто? — удивился гаец.
— Это я, — сказал я и немного усмехнулся.
Сейчас, дорогой мой читатель, я должен, наверное, пояснить, как я мог оставить тяжёлого пациента в машине и почему я так разговариваю с ГАИ.
Во-первых, в машине — не совсем стабильный пациент в окружении аппаратуры и опытного фельдшера. Во-вторых, диагноз, который я любезно отказался рассказывать сотруднику, попадает под понятие персональных данных и врачебной тайны. Именно поэтому все имена изменены, а сама история достаточно давняя — лет десять прошло. Бывали случаи, когда пациенты не хотели огласки своего диагноза, на что имеют полное право.
Вернувшись к машине, Владимир молча наблюдал за монитором: АД 110/70 на фоне инотропной поддержки, ЧСС 100 — весьма недурно после реанимации.
— Возьмите с собой, доктор дорогой, пожалуйста.
Надо пояснить, что скорая помощь не обязана брать с собой кого-либо — брат, сват и прочие — если только пациент не несовершеннолетний. Но это не наш случай.
— Отец, давай так: ты едешь с нами, но, не дай Бог, если что-то случится и мы начнём работать, я умоляю — пожалуйста, молча.
— Как скажете.
Дело не в том, что я бесчувственная скотина. Просто кипиш родственников и их иллюзорное представление о медицине, взятое из сериалов, вообще не радуют.
Мы загрузились в машину и под резвый рёв мотора поехали в ЦРБ.
Дежурный отзвон:
— Первая повезла, пусть нас встретят. Состояние после реанимационных мероприятий, на допамине.
— Иван Георгиевич, вы сегодня не первая.
— Простите, привычка.
— Ок, поняли.
Буркнули время, Андрюха записал — передадим.
— Серёга, едем быстро, но аккуратно. Здесь спина, на кочках поаккуратней, не растряси нас.
— Постараемся, — отрапортовал водитель и погрузился в процесс.
Давай, друг мой. Теперь если не всё, то многое зависит от тебя.
Отец уселся на неудобной кушетке в ногах пациента, положив руку на шину и склонив голову вниз. Боюсь представить, что он испытывал в тот момент.
— Приехали! — прокричал Серёга.
— Уважаемый папа, выходите, пожалуйста. Позвоните в звонок, там дверь откроется. Подержите её нам.
— Конечно.
Как всегда в это время — полный приёмник маргиналов возле травмпункта. Гул, ор, и каждый пациент умирает. Именно так они характеризуют своё состояние.
Наш случай другой.
Наш пациент уже не мог сказать, как ему плохо, как ему больно. Он дышать не мог — за него это делал наш аппарат. Допамин поддерживал сердечную деятельность, а промедол заставлял поверить, что боли нет. Пусть ненадолго.
— Здравствуйте, — слегка погромче обозначился я. — Наши не звонили?
— Не знаю, — буркнула медсестра приёмного покоя. — Что там у тебя?
— Пациент, — ответил я.
Надо сказать, никогда не понимал смысла этих вопросов. Ну в смысле — ты же медсестра. Ты же не примешь у меня его, не поставишь роспись.
— Смешно, — не отвлекаясь от писанины.
— Не очень.
— Давай его зови, пусть документы подпишет.
— Это вряд ли. У нас ДТП, он тяжёлый. Позови реанимацию.
— Ой, знаем мы ваших тяжёлых. Потом через полчаса сами уходят. Нажрался, небось. Это в травмпункт.
— Ты чего тупишь-то?.. Реанимацию зови!!!
— Ты чего так разговариваешь? Ща вообще никуда звонить не буду.
— К чему этот диалог? Ты хочешь, чтобы больной на трубе сам у тебя расписался?
— Ну езжай сразу туда, чего звонить-то?
— Алгоритм простой: я говорю — ты зовёшь. От тебя больше ничего не требуется. В чём проблема? Мне самому позвонить?!!!
— Вань, чего ругаешься? — спросила меня терапевт приёмного покоя, лично мною очень уважаемый доктор.
— Спуститесь, скорая привезла ДТП… Касаткин… — пожаловалась на меня медсестра в трубку. — Требует вас. Я ему сказала, что это к травматологу.
Я выхватил трубку:
— Олегович, привет. Он у нас умирать пытался, мы его немножко поспасали. На трубе, на допамине. Ему бы рентген сделать в приёмке: шея, ноги, таз, живот, УЗИ. Я, конечно, могу сам, но с тобой как-то интересней. Ты ж целый врач-реаниматолог.
— Хорошо, идём.
Я повесил трубку.
— Не сложно, правда ведь? — кинул я медсестре.
Через минуты две спустились реаниматологи.
— Вань, ну когда тебе это надоест?
— По ходу, никогда, — немного улыбаясь.
— Это папа, — сказал я.
Это правильная фраза в начале разговора, потому как наш сленг может травмировать и так израненную душу родственника.
Краткое изложение сердечно-лёгочной реанимации, перечисление медикаментов, гемодинамики — и поскакали: рентген, тогда ещё КТ не работало в том корпусе, хирург, УЗИ, травматолог. Естественно, на нашей каталке.
Через полчаса мы спустились в приёмник отдать сопроводок, погрузиться в машину и поехать дальше.
Спускаясь, я увидел отца, которого опрашивали сотрудники ДПС.
— Доктор, милый, что там?
— Отец, сегодня мы сделали маленькое чудо. Весь диагноз вам скажут врачи уже здесь, в стационаре. Всего доброго, — сказал я дежурным голосом и направился к машине.
Закурив сигарету, я наблюдал, как Серёга уже тянет третью, а Андрюха копается в машине, пытаясь разложить всё по сумкам обратно.
— Серёг, ты прости меня, если я на вызове как-то повысил голос. Спасибо тебе за вызов.
— Док, ты меня извини сам, что я тупанул. Просто я впервые ТАКОЕ вижу. Я ж по педиатрии гоняю.
— Всё гуд, не переживай. Андрюх, спасибо.
— За что?
— За вызов.
— Да перестань, это же работа.
Эта привычка у меня со времён санитара. Никогда мне никто не говорил спасибо, даже когда прям пипец как тяжко. Поэтому я не выделяю в бригаде старших и младших — все равны и все молодцы.
— Доктор, извините, как вас зовут?
— Иван.
— А по отчеству?
— Отец, для тебя я просто Иван.
— А что теперь?
— А теперь, дорогой, самое сложное — ждать. Но ты ему нужен. Очень. Ты главное — не сдавайся. Он не сдался, и ты сейчас не имеешь права это сделать.
Владимир проглотил слюну и ушёл в просвет двери приёмного покоя.
— Ну что, погнали? Первая свободна, приёмник.
— Вы не первая, Иван Георгиевич.
— ААААААА, простите. Мы свободны.
— Запишите вызов…
P.S.
Прошло много времени. Может, месяца три-четыре, не помню. Но случилось мне снова выйти на подработку — уже на свою бригаду, не в свою смену. Снова с Андрюхой. Хорошая смена.
Мчим на вызов. Точнее — мчать до больницы: перевозка в МОНИКИ.
— Ну что, сразу носилки или сначала посмотрим? — спросил фельдшер, как только мы припарковались у приёмника.
— А что его смотреть? Он с профильного отделения, с травмы. Думаю, давай сразу возьмём, — ответил я, рассматривая карточку вызова.
— Как скажешь.
Мы выгрузились, забрали матрас, одеяло, ЭКГ, сумку и поднялись. Встретили нас в травме: доктор дописывал переводной.
Мы зашли в палату.
На противопролежневом матрасе, с трахеостомой, на самостоятельном дыхании лежал астеничный пациент. Состояние после трепанации черепа, дренажи в проекции среднего отдела живота, центральный катетер. Тотальная афазия — видимо, после трепанации или вследствие травмы головы. Загипсованные ноги, минимальная двигательная активность в руках, мочевой катетер, памперс.
Весёлая перевозка.
Я ещё подумал, почему «ремку» посылают на перевозку, а тут…
Из сопровождающих — мужчина лет пятидесяти с сумками.
— Доктора, можно с вами?
— Да, конечно. Тазовые функции контролирует?
— Нет.
— Травма спины?
— Да. ДТП.
— Понятно. Значит, матрас. Ок, сейчас надуем. Андрюх, давай пока ЭКГ, сахарок, давление. Короче, как всегда.
— Ок.
Провозились минут тридцать-сорок, спустились, подключили монитор, записали время. Мы молодцы.
Ок, можем ехать.
— Игорёк, едем быстро, но аккуратно. Здесь спина, на кочках поаккуратней, не растряси нас.
Мужчина мигом поменялся в лице, подскочил ко мне и крикнул:
— Тормози!!! Вы Иван?!!!!
— Именно таааааааак написано у меня на бейдже, — сказал я, немного оторопев, бросив взгляд на монитор. Вроде всё стабильно. — А что не так-то?!!!
— Иван, это я! Владимир! Помните?!!!!
— Не очень… — всё ещё соображая, ответил я.
Мужчина резко схватил меня за руки и, упав на колени, повторял:
— Спасибо! Спасибо! Спасибо!
В голове вспышками: подработка, поздний вечер, ДТП, танцы с бубном вокруг пациента, отец с фонариком…
ОТЕЦ.
— Вы сказали: «Не сдавайся». Я не сдался. Он не сдался. Вы не сдались… Спасибо, ребята!
Он накинулся на Андрюху.
— Воу-воу-воу, отец, ты чего… Ну-ка вставай…
Мы, помогая за подмышки, подняли Владимира и посадили.
— Всё вспомнил. Володь, успокойся, — я попытался выдавить улыбку.
— Ваня, дорогой, я искал тебя, чтобы сказать спасибо! — сквозь слёзы повторял Владимир. — Ты просил не сдаваться! Я не сдался! Жена ушла — я не сдался, слышишь, как ты сказал! Я не сдался! И он не сдался!
Он дотронулся до лба сына.
— Сынок, посмотри, это доктор и фельдшер, которые тебя спасли…
Пациент сжал руку отца. Установочный нистагм влево, пытается нас увидеть.
— Так, отец, пойдём покурим… — сказал я и вышел. Нужно было выдохнуть.
Прикурив и немного успокоившись, я спросил:
— Отец, а разве это жизнь? Ты прости нас, если что не так…
— Да вы сдурели!!!!!!! Вы нам посланы были! Пусть так, но он живёт! И он не сдался! Как и вы! И я теперь не сдамся! Спасибо!
Всю дорогу Владимир рассказывал о том, что шансы на восстановление есть, что раз мы появились — значит, это знак. А я сидел и вспоминал этого мужчину тогда: молчаливого, исполнительного, с фонариком над нами, тогда, когда это было необходимо.
В таких вызовах ты начинаешь вновь верить в свою профессию, службу и в то, что ты нужен.
Касаткин И.Г.