Глава 20
Прошёл месяц с открытия студии. Месяц, пролетевший как один сумасшедший, яркий, кружащий голову день.
«Ася» стала популярной быстрее, чем кто-либо ожидал. Сарафанное радио разнесло весть о новой студии по всему району: клиентки шли одна за другой, записывались за неделю, приводили подруг и мам. Фисташковые стены, уютный диванчик, герань на подоконнике и сама Ася — внимательная, аккуратная, умеющая расположить к себе — делали своё дело. Телефон разрывался, ежедневник пух от записей, а коробочка с визитками опустела уже дважды. Даня заказал новую партию.
Но вместе с успехом пришло и то, к чему Ася оказалась не совсем готова: усталость. Не та приятная усталость после сделанной работы, а глубокая, накопившаяся от постоянного напряжения. Она приходила домой поздно, с гудящими ногами и глазами, уставшими от яркого света ламп. Клеопатра встречала её укоризненным мяуканьем — кошка, привыкшая к долгим вечерам вдвоём, теперь часами сидела одна и явно обижалась.
Даня заходил каждый день. Он приносил ужин, заваривал чай, играл с Клеопатрой и ждал. Иногда Ася приходила настолько вымотанной, что даже не могла говорить — просто падала на диван, клала голову ему на плечо и засыпала через пять минут. Он сидел, не двигаясь, слушал её дыхание и гладил по волосам. А потом уходил домой, потому что остаться ночевать без приглашения не решался.
В четверг всё достигло точки кипения.
Ася задержалась в студии до десяти вечера. Пришла сложная клиентка — жена какого-то чиновника, пожелавшая дизайн «как в журнале, но оригинальный». Трижды переделывали эскиз, дважды меняли цвета, и в итоге Ася просто физически не успела к тому времени, когда обещала быть дома.
Когда она наконец вставила ключ в замок, руки дрожали от усталости. В квартире горел свет — значит, Даня ждал. На кухонном столе стояли остывшие круассаны (он снова купил их по дороге) и две чашки нетронутого чая. На диване, свернувшись калачиком, спала Клеопатра, а рядом, поджав ноги, сидел Даня. На коленях у него лежал тот самый мячик из ниток, который он когда-то связал для кошки.
— Привет, — тихо сказал он, поднимая глаза. — Я чай заварил. Только он остыл.
Ася стояла в дверях и смотрела на эту картину. На остывший чай, на нераспакованные круассаны, на человека, который ждал её три часа. И что-то внутри неё сломалось.
— Прости, — прошептала она. — Я опять.
— Ничего. Я понимаю, работа.
Он сказал это ровно, без упрёка, но именно это спокойствие резануло Асю сильнее всего.
— Даня, я правда не специально. Клиентка попалась сложная, а потом ещё одна записалась на завтра, я сверяла график...
— Ася, — мягко перебил он, — я не жалуюсь. Правда.
Но она уже не могла остановиться.
— Ты всегда так говоришь! «Ничего», «я понимаю», «всё нормально». А сам сидишь тут с остывшим чаем и молчишь! Я же вижу, что ты устал ждать! Почему ты не скажешь?
Даня отложил мячик и медленно поднялся. В зелёных глазах плескалось что-то сложное — не обида, скорее, растерянность.
— Потому что я боюсь, — сказал он тихо. — Боюсь, что если я начну жаловаться, ты решишь, что я тебя не поддерживаю. А я поддерживаю. Я горжусь тобой. Но я... — он запнулся. — Я просто скучаю. По тебе. По той Асе, которая варила мне кофе и смеялась над моими идиотскими историями. По нашим вечерам. По всему.
Голос его дрогнул. Ася замерла, чувствуя, как горло перехватывает спазм.
— Даня...
— Нет, подожди. Я скажу, раз уж начал, — он провёл ладонью по лицу. — Я понимаю, что студия — это твоя мечта. И я всё сделаю, чтобы она работала. Я разобьюсь, но сделаю. Но я тоже живой человек, Ась. Я не могу всё время быть «группой поддержки». Иногда мне хочется просто быть с тобой.
Повисла тишина. Клеопатра проснулась и уставилась на них лимонными глазами. На кухне капал кран — тот самый, который Даня так и не починил, потому что ждал, когда Ася попросит.
Ася медленно подошла и села на диван. Потом похлопала по месту рядом с собой.
— Иди сюда.
Он сел.
— Ты прав, — сказала она. — Я закрутилась. Мне казалось, что если я не буду работать по двенадцать часов, то всё развалится. Я боялась, что если остановлюсь — успех уйдёт.
— А я думал, что если буду жаловаться — ты уйдёшь, — невесело усмехнулся Даня.
— Глупый, — она ткнулась лбом в его плечо. — Я никуда не уйду. Я же сказала — люблю.
— Я помню. Просто...
— Что?
— Ты теперь такая успешная. У тебя студия, клиенты, вывеска с твоим именем. А я — просто сантехник. Иногда мне кажется, что ты меня перерастёшь.
Ася резко выпрямилась и взяла его лицо в ладони.
— Послушай меня, — сказала она чётко, глядя прямо в зелёные глаза. — Я без тебя эту студию не открыла бы. Я без тебя вообще ничего бы не сделала. Ты не «просто сантехник». Ты — Даня. Мой Даня. И если я тебя «перерасту», то грош цена такому росту. Ты понял?
Он моргнул. На ресницах блеснуло что-то мокрое. А потом он улыбнулся — робко, но уже по-настоящему, и ямочка на подбородке снова стала видна.
— Понял.
— И ещё, — Ася взяла его за руку. — Давай договоримся. Один вечер в неделю — только наш. Без клиентов, без студии, без телефона. Хоть вторник, хоть пятница. И я буду уходить с работы вовремя. Как раньше.
— А если сложная клиентка?
— Сложная клиентка подождёт. А ты — нет.
Даня выдохнул и обнял её — крепко, как будто боялся, что она растворится. Ася прижалась к его груди и слушала, как бьётся сердце — быстро-быстро, словно он только что пробежал стометровку.
— Я скучал, — прошептал он в её макушку. — Очень.
— Я тоже скучала. Просто не понимала этого.
Клеопатра, устав от человеческих нежностей, спрыгнула с дивана и отправилась на кухню. Через минуту оттуда донёсся грохот — кажется, кошка стащила со стола круассан и теперь волокла его под шкаф.
— Вот разбойница, — хмыкнул Даня.
— Вся в хозяина, — отозвалась Ася.
— Эй!
Они рассмеялись, и напряжение последних недель медленно растаяло.
В тот вечер они допоздна сидели на диване и разговаривали. Обо всём. О студии, о деревне, о том, как Галина Сергеевна связала Клеопатре попонку. О Буране, который снова стащил сосиски у соседей. О бабе Зине, которая теперь всем рассказывает, что «ведьма открыла салон» и записывает к ней целую очередь из подруг. О том, как Лёха в автосервисе случайно приварил гаечный ключ к капоту и целый день делал вид, что так и было задумано.
Даня остался ночевать — на том же диване, под тем же лавандовым одеялом. А утром, когда Ася проснулась, на кухне её ждал свежий капучино с миндальным молоком и записка: «Я пошёл чинить кран. Люблю. Даня».
И Ася, прижимая к груди картонный стаканчик, улыбалась как ненормальная.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ