- Карлсончик… то есть читатель дорогой, где же ты пропадал так долго!
- Нифига себе! Сами куда-то испарились, только начав рассказ о ниппурском календаре, и мне же предъявляют!
- Судорожно извиняемся! Конечно, ты прав, дружище: это мы затерялись в туманной дымке рабочих будней, кои у нас наполнены изготовлением печатной продукции. Зато сейчас мы снова нарисовались в зоне видимости и готовы к продолжению банкета, то есть беседе на шумеро-календарную тему. Но сначала – официальное объявление от «Любимой типографии».
Внимание, внимание!
В любой день и час независимо от температуры воздуха, влажности, атмосферного давления, курса марокканского дирхама, политической обстановки в Республике Кирибати и численности выхухолей в бассейне Днепра нам можно заказать печать календарей.
Карманные, квартальные, настольные, перекидные, «домики», фотокалендари и т.д.
Дизайн, размер, форму, формат, материал и способ печати определяете вы!
Работаем быстро. ОЧЕНЬ быстро.
Ну вот, самое важное сказано – теперь можно перейти к интересному. Поехали, что ли?
5. Пятый месяц ниппурского календаря называется NE.NE.Gar (шум., произносится как «изи изи гар»), или Аbu (аккад). По современным меркам он захватывает часть июля и часть августа. Шумерское название хочется по аналогии с английским перевести словами «легко-легко», но смысл данных символов совсем другой: «установка огней/зажигание светильников». Договорившись о такой трактовке и облегчённо вздохнув, востоковеды занялись аккадским названием… и конкретно увязли. Сгоряча они посчитали, что слово Abu означает «отец». Вообще-то «отец» по-аккадски abum, но кто этих древних клинописцев разберёт: может, они, шельмецы, палочки для письма экономили, вот и сокращали слова! Однако в таком значении Abu категорически отказывалось стыковаться с комментарием «Астролябии В»: «Месяц Огонь: в небе Стрела Нинурты (Сириус); жаровни зажжены, Ануннаки факелы подняли, Гирра с неба нисходит, с солнцем равняется; месяц Гильгамеша, когда девять дней (или на девятый день) юноши в борьбе и атлетике по кварталам своим соревнуются».
Дальнейшие историко-лингвистические исследования показали: Абу – имя одного из месопотамских богов. Образ его ассоциировался с подземным миром и со змеями. Копнув ещё глубже в буквальном и переносном смысле, учёные пришли к выводу, что abu – это отверстие в земле, через которое живые отправляли жертвы своим умершим родственникам, а обитатели потустороннего мира проникали на поверхность. Шумеры и аккадцы считали, что человек и после смерти нуждается в еде и питье, а ты уже знаешь из первой статьи о ниппурском календаре, что в столовых царства Кур на обед подают одно-единственное блюдо – фекалии. Продукт, во-первых, на любителя, во-вторых, исключительно малокалорийный: в составе 80% воды, 10% сухого остатка – это бактерии и продукты их жизнедеятельности, 10% – непереваренные остатки пищи (преимущественно клетчатка – сырая капусточка, морковочка, редисочка, зёрнышки пшеницы, ржи, подсолнуха и льна из «офигенно полезного» хлеба, и т.д.). Ой… ты как раз обедаешь? Судорожно извиняемся, больше не будем! Мы вообще к чему эту неаппетитную тему зацепили? К тому, что для давшего дуба месопотамского гражданина единственный шанс потребить необходимое количество белков, жиров и углеводов – получить передачку «с воли». Если же родня наплевательски относится к этой своей обязанности и не делится вкусняшками с умершим членом семьи, тот выбирается из-под земли и начинают мстить.
Тут уже легко установить логическую связь с шумерским названием пятого месяца (NE.NE.Gar). Дело в том, что жители мрачного царства вечной тьмы как огня боятся… огня! Следовательно, зажжённые светильники помогают живым загнать злонамеренных призраков обратно под землю. Помнишь, как Маугли на Совете Стаи обратил Шер-Хана в бегство «Красным цветком» – горящей веткой? А как голован Щекн пугнул свору бродячих собак огнём, который его напарник Лев Абалкин и другие люди не могли видеть, зато животные видели отлично? Этот же способ прокатывает с мертвецами, которые вопреки Междумирному договору от 9-го дня месяца изи изи гар - 4321 года пересекают границу без фейс-контроля и досмотра багажа.
Ага! У нас вопрос из зала: «Интересно, почему шумерские привидения активничают посреди лета? В Германии и Скандинавии, например, кавалькаду Дикой охоты чаще всего видят перед Зимним солнцестоянием, да и умершие родственники наносят визиты живым аккурат на Йоль – 21/22 декабря. В других западных странах и США нечисть врывается к людям 31 октября, на Хэллоуин – бывший кельтский праздник Самайн. Тут всё объяснимо с медицинской точки зрения: в природе мерзость и запустение, дни короткие, солнца мало, отсюда острая нехватка витаминов С, D и серотонина, упадок сил и депрессия… На этом фоне глюки мерещатся безо всяких грибочков и кактусов. А июль-август – это ж самое золотое времечко!».
Это верно для нас, жителей средних и северных широт. Теперь представь, как себя чувствует житель Месопотамии, если температура в месяце Abu доходит до +50 градусов Цельсия, солнце даже камни нагревает так, что на них запросто можно пожарить шпикачки, а укрыться от палящего зноя негде – с деревьями в тех краях острая напряжёнка. На севере страны, да и то лишь в предгорьях и на горных склонах, встречаются заросли кустарников (кизила, фисташки, миндаля), низкорослые дубы и редкие хвойные деревья. На юге над реками плачут о своём, о девичьем меланхоличные ивы, по берегам заболоченных водоёмов растёт тростник, а в пустыне, которая занимает большую часть площади, неплохо себя чувствуют только саксаул и ежовик солончаковый, он же биюргун. Там, где есть хотя бы намёк на питательную почву, буйствует полынь – растение очень непритязательное и малопьющее. Но 80% территории занято известняковыми плато и пустынями.
Кстати о питье. При такой жарище не только мясо и рыба моментально портятся – даже простая вода, набранная из арыка или колодца, всего за сутки приобретает затхлый запах и вкус. Причиной является, конечно, быстрое размножение гнилостных бактерий, а последствиями – тошнота, рвота, резь в животе, головные боли и общая слабость. Не желая обращаться к асу (врачевателям), шумеры и аккадцы пили вместо воды пиво. Именно они научились варить его раньше других народов, а не китайцы, как утверждают сами жители Поднебесной. Археологам повезло найти близ города Урук горшки с суслом, которые датируются VII тысячелетием до нашей эры. Правда, ни хмеля, ни солода в составе не обнаружилось – только ячмень, полба (полудикая пшеница-двузернянка), финики и ароматные травы. Крепость напитка едва достигала 4 градусов, так что получить заметное опьянение с него не представлялось возможным. Так что если шумеры аккадцы видели гостей из иного мира, то уж явно не из-за пива. А работы у медиков всё-таки было полно из-за той же жары: она способствовала разгулу дизентерии, брюшного тифа и малярии.
В общем, адское пекло навевало на шумеров и аккадцев мысли о злобных мертвецах, которые с голодухи покидают подземный мир и строят живым всяческие козни. И они назначили особую дату задабривания жителей Кура – девятое число месяца NE.NE.Gar. Целые процессии и отдельные люди отправлялись в этот день в места погребений с корзинами всяческой снеди оставляли всё это приказавшим долго жить родственникам и возвращались в города дёрнуть кувшинчик-другой пива за здравие хозяев подземного царства – Нергала и Эрешкигаль.
«А в «Астролябии В» что-то ещё говорилось про борьбу и атлетику! Я, конечно, понимаю, спортсмены – парни отвязные: клали они и на дождь, и на снег, и на жару. Но всё-таки нафига устраивать соревнования именно при такой погоде?».
У тебя отличная память, дружище! Попробуем объяснить смысл сего действа. Фишка в том, что состязания даже в полуденный час проходили при зажжённых факелах. Это была ещё одна пугалка для призраков, явившихся из иномирья без приглашения. Олимпийские игры в Греции, кстати, наследовали принцип «днём с огнём». Разница в том, что греческие спортивные игры были посвящены верховному богу их пантеона – Зевсу, а месопотамские – царю города Урук Гильгамешу. Этот факт подтверждает одно из шумерских преданий, «Смерть Гильгамеша», созданное в Ниппуре в 1954-1935 гг до н.э.. Но за что простого царя, каковых в Месопотамии сменилось больше сотни, удостоили такой чести? О-о-ооо, он такое отмочил – куда там Александру Македонскому вместе с Владимиром Жириновским, которые собирались мыть свою обувку в Индийском океане! Этому правителю недостаточно было территориальных претензий: он покусился на то, на что не замахивался ещё ни один смертный: на вечную жизнь.
Гильгамеш (если он вообще существовал) жил в конце IV тысячелетия до новой эры. Имя это аккадское, его шумерская версия – Бильгамес (сокращение от Пабильга-мес-уту-пада, где па – артикль, бильга – мужской предок/отец, мес – герой, уту-пада – избранный Уту (Солнцем)). Он не с бухты-барахты стал эном, то бишь правителем Урука, а унаследовал высокий статус от своего отца Лугальбанды. Тоже прикольное имечко, кстати: слово лугаль означает «большой человек», а банда – «маленький». Этакий коротышка с офигенными полномочиями вроде Бенито Хуареса, национального героя и лидера Мексики, который занимал президентский пост 5 раз несмотря на рост 135 см.
Гильгамеша почитали не просто как лугаля, а как лугаля молодёжи, что подтверждает надпись на булаве XXIV века из Урука: «Бильгамесу, лугалю юношей, могучему сыну Нинсун, Ур-Нингирима, сын Лугальдугани, пастырь, эту булаву, изготовленную из алебастра, ради своей жизни, жизни своей жены и своих детей посвятил». Имя его матери, Нинсун, буквально значит «дикая корова»; это богиня-покровительница пастухов и стад. В общем, комсомольский вожак из «золотой молодёжи».
К настоящему времени археологам удалось откопать, а лингвистам и палеографам – расшифровать пять шумерских текстов о Гильгамеше: «Гильгамеш и послы Агги», «Гильгамеш и Хубаба», «Гильгамеш и Небесный Бык», «Гильгамеш, Энкиду и подземный мир», «Смерть Гильгамеша». Но самым известным произведением, объединяющим сюжеты всех этих преданий, является вавилонская поэма о Гильгамеше под названием «О всё видавшем» (аккад. ša nagba imuru). Сей эпос создавался на протяжении полутора тысяч лет, начиная с XVIII века до н.э. – настоящий литературный долгострой! Обнаружили поэму в середине XIX века при раскопках библиотеки царя Ашшурбанипала в Ниневии. 3000 стихов выполнены мелкой клинописью на 12-ти шестиколонных табличках.
Ага! Испугался, что мы сейчас начнём подробно пересказывать содержание всей поэмы? Ну-у-уууу, не такие уж мы суровые! Будет свободный вечерок – сам почитаешь, благо, русский текст доступен для свободного скачивания. Мы коснёмся только той части, которая непосредственно связана с месяцем NE.NE.Gar.
Сообщаем на случай, если эта тема тебе вообще пока незнакома: главные герои эпоса –получеловек-полубог Гильгамеш и дикий человек Энкиду, которого богиня Аруру слепила из глины по просьбам трудящихся Урука. Горожан, видишь ли, не устраивали методы управления их эна (мол, сильно буйствует – бьёт своих, чтоб чужие боялись, и вообще самоуправствует чрезмерно), а процедуры импичмента в шумерской Конституции предусмотрено не было. Вот урукцы и состряпали заявление о вопиющем превышении должностных полномочий гр. Нинсуновым Пабильга-мес-уту-падой Лугальбандовичем, и направили его прямиком на имя генпрокурора земли и неба, блюстителя космического порядка, отца всех богов Ану. Тот оперативненько провёл расследование и по совокупности фактов вынес обвиняемому смертный приговор. Но поскольку исполнить обязанности палача не согласился ни один из сонма многочисленных потомков Ану, пришлось для этой задачи создать отдельное существо, заведомо не обременённое высокими моральными соображениями. Так появился Энкиду – киллер милостью божией.
Однако дальнейшее развитие событий показало, что шумерские боги при всех своих суперспособностях – фиговые психологи. Не предусмотрели они, что дикая тварь из дикой степи, заросшая шерстью и не знавшая ни зубной щётки, ни грамоты, станет оторве Гильгамешу закадычным дружбаном. Не подозревал этого и сам эн Урука, который, прознав о грозящем ему убийстве, отправил в степь храмовую проститутку Шамхат: пусть очарует киллера и вытащит его из логова, а там разберёмся. Опытная соблазнительница в два счёта завоевала симпатию Энкиду, и дикарь начал выказывать свои чувства с такой интенсивностью, что даже видавшая виды жрица любви после первой же ночи выглядела так, будто пробежала марафон по пересечённой местности. Спустя неделю такой жизни она взмолилась: «Мне бы помыться да переодеться! Поедем в город, милый!». Опьянённый страстью Энкиду согласился и, обмотав по приказанию Шамхат свои волосатые чресла обрывками её платья, отправился на встречу с цивилизацией. В Уруке он познал восхитительный вкус сэндвича с козьим сыром, барашка-гриль и пряного вина, прелесть спанья на кровати с матрасом из бараньей шерсти и гуляния по чистым прямым улицам в удобных кожаных сандалиях. В общем, откормился дикий волк на халявных харчах и в степь обратно уже не смотрел.
Будучи побрит, пострижен и уснащён благовониями, Энкиду предстал пред очами Гильгамеша. «Ну, – усмехнулся эн Урука, – вижу, ты совсем культурным человеком стал. Теперь мне с тобой и силушкой потягаться не в падлу». И схватились они прямо на джульхирсе (длинноворсовом ковре), что перед царским троном лежал, и боролись три дня и три ночи, и счёт всё это время оставался равным. За эпичной схваткой, затаив дыхание, сжав кулаки и стиснув зубы, следили обитатели дворца. Высокопоставленные члены царской свиты – министры и советники – горой стояли за своего руководителя, зато всякая мелочь – лакеи, повара, стольники, постельники, целовальники – тайком болела за безродного пролетария.
«Стоп! – воскликнул на исходе третьего дня Гильгамеш. – Харэ драться, давай мириться. Бился ты честно, без дураков, за это тебе респект и уважуха. Достоин ты быть не соперником мне, а другом. Согласен?». Ясное дело, Энкиду противиться не стал. И ударили они по рукам, и отправились в обеденный зал спрыснуть это дело, и пировали двенадцать дней и двенадцать ночей. А когда поняли – лимит исчерпан, больше не лезет, отправились вместе странствовать по долинам и горам Месопотамии и совершать всяческие подвиги. И всё шло как по маслу, пока не замочили эти герои быка Гугаланну, посланного богиней Инанной (см. первую статью о Ниппурском календаре) убить Гильгамеша. Эта своенравная дама, понимаешь ли, пожелала видеть эна Урука в числе своих любовников, а он в отказ пошёл. Узнав о смерти рогатой скотинки, Инанна обратилась с жалобой к верховным богам: мол, покарать надобно извергов за жестокое обращение с животными! Боги с ней согласились, но Гильгамеша наказывать не стали, а обвинили во всём Энкиду и наслали на него страшную болезнь, от которой бывший дикарь скоропостижно скончался.
Обрив голову в знак траура и похоронив побратима по высшему разряду, Гильгамеш резко вкурил: ч-ч-чёрт, а человек-то смертен, причём смертен внезапно! И крепко призадумался, как бы этот неписаный закон обойти. Очень уж ему не хотелось отправляться вслед за Энкиду в мир без возврата. И задался он целью обрести бессмертие. И вспомнил легенду, которую рассказывала ему в детстве старая няня за кружкой веселящего сердце медового пенного напитка. Вот уже много веков, сказала она, живёт на земле один человек, которому боги даровали бессмертие. Правда, этот счастливец по имени Утнапишти, во времена оны мэр города Шуруппака, здорово отличился на природоохранном поприще: накануне устроенного Энлилем семидневного всемирного потопа он организовал постройку здоровенного ковчега и собрал на него… Правильно, каждой твари по паре! Ну и своё многочисленное семейство в полном составе, конечно, а также личное имущество. За успешно проведённую спасательную операцию боги и наградили Утнапишти вечной жизнью.
«Найду этого человека и спрошу, так ли дело было или у моей старой подружки юности просто маразм разыгрался, – решил Гильгамеш. – Если всё так, почему бы и мне не стать бессмертным – в конце концов, подвигов я насовершал овердофига, а по происхождению даже не простой лугаль, а наполовину бог по материнской линии!». Одна беды: не сказала нянюшка, коя уж давно отправилась к праотцам, где искать Утнапишти. Пришлось экстренно провести соцопрос населения 80+ на предмет знания легенд. Большинство стариков ничего не смогло припомнить о вечном жиде шумере, и только один дряхлый дед сообщил: Утнапишти живёт в Саду богов, что за горами Машу (дословный перевод – «близнецы»). Взял эн Урука в районной библиотеке большую карту мира и отправился в дорогу. Далее цитата из «Эпоса о Гильгамеше»:
«Смерти страшусь и бегу в пустыню.
Под власть Утнапишти, сына Убар-Туту*,
Путь я предпринял, иду поспешно.
Перевалов горных достигнув ночью,
Львов я видал, и бывало мне страшно,-
Главу подымая, молюсь я Сину**,
И ко всем богам идут мои молитвы:
Как прежде бывало, меня сохраните!»
* Убар-Туту – восьмой додинастический царь легендарного периода до Великого потопа
** Син – второе имя Нанны, бога Луны в шумерском пантеоне
Долго ли, коротко, а подошёл Гильгамеш к подножью гор Машу. «Ну, – подумал он, – скалолазанием мне не впервой заниматься». Но тут понял, что нарвался на жестокий облом, ибо проход в Сад богов стерегла очаровательная супружеская пара гиртаблуллу - полулюдей-полускорпионов. «Час от часу не легче: хищные млекопитающие закончились – ядовитые членистоногие начались, – вздохнул наш герой. – Щас докопаются: камо грядеши, чего хотеши…». И точно: муж-скорпион пристал к нему с расспросами и, услышав, что Гильгамеш идёт в Сад богов просить бессмертия, популярно объяснил, что суётся он со своим шакальим рылом в лепёшный ряд. По счастью, в разговор вмешалась женская особь гиртаблуллу, сказавши: «На две трети он бог, на одну - человек он!». «Это меняет дело, - призадумался её супруг. – Но путь через горы Машу труден и опасен».
«Никогда, Гильгамеш, не бывало дороги,
Не ходил никто еще ходом горным:
На двенадцать поприщ* простирается внутрь он:
Темнота густа, не видно света -
При восходе Солнца закрывают ворота,
При заходе Солнца открывают ворота,
При заходе Солнца опять закрывают ворота.
Выводят оттуда только Шамаша боги,
Опаляет живущих он сияньем,-
Ты же - как ты сможешь пройти тем ходом?
Ты войдёшь и больше оттуда не выйдешь!»
* Поприще – единица измерения расстояний. Это мера старорусская, но в Вавилоне существовала аналогичная, равная 10 или 12 стадиям по 185 м, то есть 1850 или 2220 метрам.
«Отступать некуда – позади Урук», – ответил Гильгамеш. «Это твоё заднее слово?» – «ЗаднЕе не бывает!». «Что ж, пусть тебе повезёт!», – промолвили люди-скорпионы и пропустили искателя вечной жизни в горы. Десять поприщ миновал он в полной темноте, и лишь на одиннадцатом далеко впереди забрезжил призрачный мутный свет. Зато на последнем, двенадцатом поприще герой увидел высокое чистое небо цвета аквамарина и яркое цитринно-жёлтое солнце. А вокруг, куда ни глянь, растут стройные деревья с яшмовыми стволами, листвой из лазурита, родохрозитовыми цветами и плодами из сердолика и хризолита.
Миновав каменную рощу, вышел Гильгамеш к морю и увидал на берегу маленький зиккуратишко на фазаньих ножках. В нём жила Сидури – хозяйка богов, та, что брагой их потчует. Логика почти как в России: здесь гость, пришедший в дом с пузырём, автоматически считается родственником, а в Месопотамии кто пивом угощает, тот и хозяин. Сидури ещё на дальних подступах заприметила странника в звериной шкуре, обросшего волоснёй не слабее неандертальца, и кричит ему в окно:
– Стой! Кто идёт?
– Свои, – отвечает Гильгамеш.
– Свои в такую погоду дома сидят!
Наверное, ты - убийца буйный,
Кого хорошего тут увидишь?
– На мокром деле попадался, чего греха таить. Но кого я убил? Быка Хумбабу – стража кедровых лесов в горах Ливана, который сам беспредельничал по-чёрному, да несколько львов, которые мне пройти в горы Машу не давали. За это премию надо давать, а не убивцем обзываться! И вообще: я, как-никак, сын богини, так что полегче на поворотах!
Задумалась хозяйка богов, но тут же нашла до чего докопаться:
«Почему твои щеки впали, голова поникла,
Печально сердце, лицо увяло,
Тоска в утробе твоей обитает,
Идущему дальним путем ты лицом подобен,
Жара и стужи лицо спалили,
И марева ищешь, бежишь по пустыне?»
Тут Гильгамеш и выложил ей все подробности о своей великой дружбе с Энкиду и бесславной кончине сына степей. Открыл он Сидури и цель своего путешествия. Та горько усмехнулась: мол, несбыточна мечта твоя, ибо каждому свой срок богами установлен – и торопить его не надо, и пытаться отсрочить бесполезно. Так что carpe diem & memento mori, товарищ! Ведь жизнь, с одной стороны, очень коротка, а с другой – длиннее неё у человека ничего просто нет! Но царь Урука упрямо гнёт свою линию:
«Теперь, хозяйка, - где путь к Утнапишти?
Каков его признак,- дай его мне ты,
Дай же ты мне пути того признак:
Если возможно - переправлюсь морем,
Если нельзя - побегу пустыней!»
И объяснила хозяйка пятизвёздочной таверны «Божественный вкус» нашему герою, что в пустыне он тупо окочурится, а морем добраться теоретически можно, только это ещё не удавалось ни одному человеку, ибо маршрут вояжа пролегает через пролив Смерти. Даже одна капля этих вод способна отправить живой организм прямиком в царство Кур. «Впрочем, – сказала она, – разыщи Уршанаби, корабельщика Утнапишти. Если согласится он тебе пособить – шанс есть, если нет – лучше вернуться домой и провести остаток дней своих в радости и наслеждении». «Будем искать», – ответил ей Гильгамеш и отправился в лес, где, по словам Сидури, Уршанаби поклоняется своим идолам и ловит волшебного змея.
Долго плутал эн Урука среди частокола кедров, изранил все ноги о молодую поросль терновника и был нещадно искусан крупнокалиберными комарами. Злой как сто демонов-удугов, вышел он на поляну, где стояли тридцать три идола – все равны, как на подбор, и под каждым мухомор. Психанул голодный и уставший Гильгамеш, выхватил из-за пояса обоюдоострый меч и порубил деревянных истуканов на мелкие кусочки. Поднятый им шум разбудил волшебного змея, мирно дремавшего под кустом можжевельника. «Что такое? Война? Землетрясение?» – всполошился он. «Ни то, ни другое, – произнёс внезапно нависший над ним истребитель фауны. – Я – смерть твоя!». И разрубил несчастную рептилию пополам, потом ещё пополам, потом ещё пополам и так далее, пока не превратил её в подобие сосиски, нарезанной для приготовления пиццы. Сняв таким образом стресс, двинулся Гильгамеш дальше и вскоре вышел к широкой реке. Видит – плывет по течению утлый чёлн, а в нём человек сидит – по составленному со слов Сидури фотороботу Уршанаби собственной персоной.
– SOS! – кричит ему Гильгамеш и машет снятыми ради такого случая подштанниками, – помираю!
Корабельщик Утнапишти пристал к берегу, оглядел нашего Робинзона с головы до пят и говорит:
– Чо ты гонишь? Ты ж здоров, как бык!
– Но лет через пятьдесят-то помру! – отвечает царь Урука, – а это слишком скоро. Помоги мне попасть к твоему хозяину: может, он надоумит, как взломать сию порочную систему.
Покрутил Уршанаби пальцем у виска (мол, совсем чувак с глузду двинулся), но после долгих улещаний смилостивился.
– Помогу тебе, так и быть. Только ты сам себе усложнил задачу, да и мне заодно: идолов-то превратил в щепу для растопки, а без них чёлн только по течению может плыть, поперёк никак. Идолы – они, понимаешь, вроде гравицапы!
Поник головою Гильгамеш, начал волосья из неё с досады выдёргивать – благо, отросли они за время скитаний порядочно. Дёрнет один – и кроет весь белый свет по матушке, дёрнет другой – и ругает неприличными словами подземное царство.
– Хорош сквернословничать, – говорит Уршанаби, – уши вянут. Займись лучше делом. Иди в лес и наруби там 120 шестов по 15 сажен, осмоли да принеси мне.
Выхватил Гильгамеш свой боевой топор и бегом ломанулся в чащу. Исполнил требование корабельщика Утнапишти, и шагнули они с охапкой шестов в лодку. Поплыли, надо сказать, феноменально быстро: за три дня преодолели путь, который среднестатистическое вёсельное судно за шесть недель проходит. Миновали благополучно даже самый страшный отрезок – воды Смерти. Причалили со вздохом облегчения к берегу, и увидел Гильгамеш бессмертного человека. Тот, заприметив чёлн, кричит:
– Здоровеньки булы, Уршанаби! Это что за хрен с тобой?
– Не хрен я, – ответствует наш герой, – а потомок богов, царь Урука и претендент на вечную жизнь. Вот только рецепта на тайну бессмертия у меня нет… Может, ты выпишешь?
– Такого рецепта ни один асу (шум. «врачеватель») тебе не даст, – усмехается Утнапишти. – И вообще, не подарить ли тебе губозакаточную машинку? Разворачивайся на 180 градусов и канай отсюда!
Гильгамеш закричал:
– Я покину причал, если ты мне подскажешь ответ!
И сказал Утнапишти:
– Спокойно, братан, никакого ответа здесь нет!
«Нет у меня для тебя ответа,
Слова совета нет никакого!
Ярая смерть не щадит человека:
Разве навеки мы строим домы?
Разве навеки ставим печати?
Разве навеки делятся братья?
Разве навеки ненависть в людях?
Разве навеки река несет полые воды?
Стрекозой навсегда ль обернется личинка?
Взора, что вынес бы взоры Солнца,
С давних времён еще не бывало:
Пленный и мёртвый друг с другом схожи -
Не смерти ли образ они являют?
Человек ли владыка? Когда Энлиль благословит их,
То сбираются Ануннаки, великие боги,
Мамет, создавшая судьбы, судьбу с ними вместе судит:
Они смерть и жизнь определили,
Не поведали смертного часа,
А поведали: жить живому!»
– Нифига себе! – возмутился Гильгамеш. – На себя посмотри: а ты чем лучше меня? Телосложением, прямо скажем, не Колосс Родосский, умом тоже не блещешь, судя по словарному запасу. За что тебя-то наградили таким щедрым подарком? Неужто правду говорила моя старая нянька о твоём вкладе в сохранение биологического разнообразия планеты?
И Утнапишти подтвердил рассказ Аринунны Родилунновны, обогатив его некоторыми подробностями, о которых мы расскажем, когда доберёмся до 11-го месяца шумерского календаря.
– Но поскольку ещё одного потопа в обозримом будущем не запланировано, тебе надеяться не на что, – подытожил бессмертный шумер. – Так что возвращайся в свой Урук, ешь, пей и веселись, покуда не закончится отмеренный тебе богами срок. Только… Давно ль ты в зеркало смотрелся, родной? Да от такого чучела в вонючей звериной шкуре все подданные разбегутся! Сымай своё рубище, дам я тебе костюмчик от кутюр – ни пыли, ни грязи, ни дождя, ни солнца не боится. Придёшь в Урук одетый с иголочки.
Вымылся Гильгамеш, облачился в новое платье и уже забрался в лодку к Уршанаби, чтоб в обратный путь отправиться. Но тут на берегу появилась жена Утнапишти – нестарая ещё боевая баба, ягодка в самом соку.
- Не стыдно тебе, старый? – накинулась она на супруга. – Парень за тридевять земель пёрся, чуть не сдох по дороге, а ты ему шиш без масла? Давай колись, как сохранить вечную молодость, а то разговор короткий – развод и девичья фамилия!
Почесал репу Утнапишти: семейное счастье – штука хрупкая, рисковать им боязно. И рассказал Гильгамешу, что растёт на дне морском цветок-эндемик – видом похож на розу, только шипы такие острые и крепкие, словно из алмазной стали сделаны. Сможешь достать и удержать в руке – вновь станешь юным и останешься таковым навсегда.
«Когда Гильгамеш услышал это,
Открыл он крышку колодца,
Привязал к ногам тяжёлые камни,
Утянули они его в глубь Океана.
Он схватил цветок, уколов свою руку;
От ног отрезал тяжёлые камни,
Вынесло море его на берег».
«Ураааа! Есть контакт!», – вскричал, вынырнув, охотник за бессмертием. И собирался было тут же зажевать волшебный цветок, но призадумался: ну как соврал Утнапишти и подсунул вместо чудодейственного отраву? Вдруг решил от конкурента хитростью избавиться? И сказал Гильгамеш Уршанаби: поеду в Урук, отдам один лепесточек на химанализ в Институт ядов и удобрений, а ещё несколько скормлю шакканакку (чиновникам), которых давно пора в расход пустить.
И вот минуют они десять поприщ в обратном направлении, минуют двадцать… На тридцатом останавливаются на привал. Топали они весь день по пустыне, а тут – подарок свыше: оазис! Пальмы роняют крупные, как мадагаскарский таракан, финики, над магнолиями бабочки вьются, как мухи над блюдцем варенья, а в центре композиции – озерцо. Вода – парное молоко, чистая и прозрачная, как помыслы коммуниста. Ну, тут сами боги велели искупаться! И скидывает Гильгамеш свой моднявый костюмчик, и бултыхается в воде, и балдеет, что твоя выдра. И не ведает, что на берег тем временем приползает змея, привлечённая ароматом волшебного цветка. Чем уж он таким пахнет, что её заинтересовал – не иначе, гнилым мясом, как раффлезия. Так или иначе, а вытаскивает змеюка из нагрудного кармана пиджака концентрат вечной молодости – и давай дёру!
Обнаружил Гильгамеш пропажу, когда уж коварной рептилии след простыл – только её старая кожа валяется под огромным алоэ. «Всё, – говорит царь Урука Уршанаби, – пи***ц. Не судьба. Верно, придётся вернуться домой смертным».
«И чо – реально на этом всё?» – спросишь ты. Увы, о дальнейшей судьбе нашего героя с большими претензиями «Эпос о Гильгамеше» умалчивает. Он заканчивается словами:
«И прибыли они в Урук ограждённый.
Гильгамеш ему вещает, корабельщику Уршанаби:
"Поднимись, Уршанаби, пройди по стенам Урука,
Обозри основанье, кирпичи ощупай -
Его кирпичи не обожжены ли,
И заложены стены не семью ль мудрецами?»
Возможно, вавилонская поэма «О всё видавшем» была гораздо длиннее, но остальные клинописные таблички не сохранились до наших дней. Как бы то ни было, именно Гильгамешу посвящались спортивные соревнования, проводившиеся в Ниппуре в разгаре месяца NE.NE.Gar, о котором мы с тобой так долго говорили. Однако хватит о нём – пора продвигаться дальше по шумеро-аккадскому календарю!
6. Шестой месяц ниппурского календаря – kin-dInnin (шум. «служба богини Инанны»), или Elūlu (аккад. «очищение»). Примерное современное в привычной для нас системе измерения времени – вторая половина августа и первая половина сентября. Тут между шумерским и аккадским названиями нет никаких разночтений, ибо «служба богини Инанны» и заключается в обряде очищения, причём очищения водой. Комментарий «Астролябии В»: «Месяц Служба: в небе Лук (дельта, сигма Большого Пса) Инанны Эламской; матери Инанны в Реке Ордалий очищаются, ежегодно сияют». Давай разберёмся, что это за река такая со странным названием!
Ордалиями (от др.-англ. ordāl – «приговор») назывался «Суд богов», установление юридической истины посредством обращения к высшим силам. На практике это принимало форму физических испытаний – чаще всего водой и огнём. Древнейший дошедший до нас документ, в котором изложены методы и порядок проведения ордалий – «Кодекс Хаммурапи», законодательный свод старовавилонского периода, созданный в 1750-х гг. до н.э. Согласно одному из положений, обвиняемого в колдовстве подвергали испытанию водой – проще говоря, бросали в котлован приличной глубины.
«Если человек бросил на человека обвинение в колдовстве и не доказал этого, то тот, на которого было брошено обвинение в колдовстве, должен пойти к Божеству Реки и в Реку погрузиться; если Река схватит его, его обвинитель сможет забрать его дом. Если же Река очистит этого человека, и он останется невредим, тогда тот, кто бросил на него обвинение в колдовстве, должен быть убит, а тот, кто погружался в Реку, может забрать дом его обвинителя».
«Кодекс Хаммурапи»
Применение ордалий достигло своего пика в Средние века: к испытаниям водой, огнём и калёным железом добавились судебный поединок, пытки калёным железом, ядами, кипятком, хлебом и сыром, двустороннее испытание крестом и даже чудом. Судебный поединок на фоне остальных истязаний смотрится ещё вполне цивилизованно: противоборствующие стороны или их представители («чемпионы») сражались один на один с оружием в руках. В случае победы обвинителя его оппонента судили по всей строгости закона, если побеждал ответчик – его обидчика ждала кара за лжесвидетельство. Менее известное испытание крестом проводилось в церкви. Обвинителю и обвиняемому полагалось встать друг против друга рядом с распятием и скрестить руки на груди. Тот, кто первым не выдерживал принуждённой позы, проигрывал спор.
«А что насчёт хлеба с сыром? – спросит читатель. – Я ещё понимаю – пытать какой-нибудь экзотической мерзостью типа живых новорождённых крысят или змей, но чем так ужасен классический сэндвич?!». Ничем, если твой желудок не перетянут посередине, а хлеба и сыра ровно столько, сколько он способен вместить без напряга. Картинка, полагаем, ясна? Аналогичным образом проводились ордалии водой или другим питьём.
Так, стоп! Хватит о мрачном Средневековье, а то как бы у хороших людей несварения не случилось. Возвращаемся в Месопотамию. Там ордалии принудительным купанием применялись, как мы уже сказали, при подозрении в колдовстве, если обвинитель не сумел собрать достаточную доказательную базу. На самом деле переться к реке, чтобы провести дознание, никто не хотел, поэтому процедуру проводили прямо на территории храма, где был выкопан огромный котлован. Бросанию в воду предшествовало ещё одно испытание: обвиняемого ставили перед статуей бога Солнца Уту. Это имя шумерское, его аккадский вариант – Шамаш, а в переводе оба они значат «Владыка дня».
Уту (Шамаша) считали божеством не только нашего дневного светила, но также истины и справедливого суда. Родители его – бог Луны Нанна (Син) и его супруга Нингаль (Никкаль), чьё имя буквально переводится как «Великая госпожа». Интересно, что по представлениям жителей Междуречья Луна и ночь по статусу были главнее Солнца и дня. Даже счёт дней вёлся, начиная с вечера. И к папеньке своему Шамаш относился весьма своеобразно: постоянно строил ему козни вместе с Инанной (богиней плодородия, любви, войны и распрей), Ададом (богом непогоды и стихийных бедствий) и армией злых духов. Он, видишь ли, хотел затмить своим золотистым блеском нежный жемчужный свет Нанны, который по ночам мешал им сеять смуту и разжигать ненависть на Земле. Конец его планам положил Мардук, верховный бог Вавилонии – царства на юге Месопотамии, образованном в начале II тысячелетия до нашей эры.
Странные сыновние чувства Уту (Шамаша) к Нанне (Сину) не мешали шумерам и аккадцам считать его свидетелем всех людских дел и беспристрастным, неподкупным судьёй. Посвящённые Шамашу храмы с одинаковым названием Э-баббар (шум. «Дом сияния») были во всех крупных городах Месопотамии, но главными местами почитания исследователи называют два: Сиппар и Ларса. Сиппар (шум. «Город птиц») был основан задолго до Великого потопа, если верить ниппурскому «Списку царей». И правил им всю дорогу один-единственный царь – Эн-Мендуранна. Знаешь, как долго он давил своей массой трон? 21 000 лет! Так что нынешний президентский срок (даже пролонгированный), да что там: два, три или пять подряд – просто детский лепет!
«Вы уже столько всего наговорили, а до сих пор не вкурил: что страшного было в ордалиях водой? Подумаешь, в бассейне оказаться, да ещё с водичкой приятной температуры!». Вся беда в том, что, несмотря на активное использование водных артерий для путешествий и перемещения грузов, сами по себе плавать жители Междуречья почти не умели. Мало того: в шумерском языке вообще нет слова «плавать». Связанные с водой термины в нём имеются: a₂-ga-še – «находиться в воде», a-ba-gub – «стоять в воде», a-ba-sig – «быть погруженным в воду», a-ba-e – «выходить из воды»… а вот просто «плавать» нет, и всё тут! Так что шансов выжить у испытуемого даже при полной невиновности было с гулькин нос.
Если ты ещё не забыл, в «Астролябии В» сказано, что в месяце kin-dInnin «матери Инанны в Реке Ордалий очищаются». Теперь мы уже понимаем, что это выражение фигуральное, и вся судебная процедура происходила в храме. Соответственно, и статуи многоликой богини омывались в том же искусственном водоёме. Однако обряд очищения распространялся не только на каменные изваяния богини, но и на живых людей. В шестом месяце шумеро-аккадского календаря грехи с себя смывала вся страна. Что? Да-да, суть та же, что в русском крещенском купании с тою разницей, что наши православные бултыхаются в ледяной воде по собственному почину (церковным уставом этот обряд не предписан), а в Месопотамии омовение совершалось, так сказать, согласно директиве руководящей и направляющей линии партии. Избавлялись от пороков все поголовно, от эна до самого бедного ašlāku (земледельца, крестьянина). Погружение в водные источники подготавливало людей к скорому испытанию – осеннему Новому году.
Кстати, мы сообщили в первой статье про ниппурский календарь, что наступление Нового года шумеры и аккадцы праздновали дважды – весной и осенью? Нет?! О, светлый Шамаш, праведный судия, покарай нас двумя неделями жары… можно прямо в сентябре! Меж тем было именно так: весенний Новый год считался в Междуречье Новым годом жатвы, а осенний – Новым годом сева. На сентябрь-октябрь по нашему счислению приходилась пора сева ячменя, основной злаковой культуры региона. Крайне важно было успеть до сезона дождей, который начинался в середине октября, так что этот период действительно был серьёзным испытанием физических сил и твёрдости духа.
7. Седьмой месяц шумерского – dul-kug (шум. «священный холм»). Его аккадское название – Tašrītu (дословный перевод – «начало»). Современное соответствие – вторая половина сентября плюс первая половина октября. В «Астролябии В» об этом месяце говорится: «Месяц Холм: в небе Ярмо Эллиля, эмблемы (богов) освящаются (аккад.: жилища освящаются), имена людей и властителей сияют, священное ежегодное возлияние Ануннакам совершается, врата Апсу открываются, поминки по Лугальдукугу устраиваются; месяц предков Эллиля».
Эллиль – аккадская версия имени Энлиль, а про него ты уже знаешь: верховный бог воздуха, ветров, гроз и бурь, поставщик божественной энергии в мир людей. Под «Ярмом Эллиля» следует понимать созвездие Весы, где в это время находится Солнце. Шумерские астрологи-астрономы называли его «звездой истины и справедливости», а тема справедливости – краеугольный камень мистерии месяца dul-kug. Кто у нас дальше по тексту? Ануннаки. В первой статье о шумерском календаре мы сказали, что это группа младших богов, судей царства мёртвых. Однако шумерский и аккадский эпос приписывает им и другие функции. Во-первых, они внесли весомый вклад в творение человека: объединили сакральную составляющую, вложенную верховными богами в безжизненные глиняные манекены, с элементами земли. Короче, смиксовали материальное с духовным безо всякой дихотомии. Во-вторых, они определяют судьбы всех появившихся на свет представителей homo sapiens. Происходит это примерно так.
Собираются ануннаки в огромном, как стадион, Сталактитовом зале заседаний, и зачитывает ихний председатель повестку:
– Сегодня наша задача – построить жизненную программу для 784 новорожденных граждан страны Sag-gig-ga. Первый в списке – Šēlebu (шум. «Лис»), сын гончара Habaṣīru («Мыши») и белошвейки Sāsu («Моли»). Какие будут предложения?
– Пусть продолжает дело отца! – кричит один депутат.
– Не годится. По гончарам мы в прошлом месяце план перевыполнили.
– Тогда нехай станет строителем! В Уруке храм Шамашу реконструировать планируют, так вот пока соберутся – Šēlebu как раз вырастет!
– Уже лучше. Кто «за»? Принято единогласно! Далее у нас Ûṣi-ina-pušqi («Он родился в трудностях»), сын раба Mīnu-ahṭi («Чем я согрешил?») и рабыни Qunnabu («Конопли»).
– Пусть продолжает дело родителей и остаётся рабом до скончания дней своих! Да ещё вкалывает на самой трудной работе – например, в каменоломне!
– Ставлю на голосование. Мнения разделились, но 54% «за». Принято. Теперь девочка, имя Matuqtu («Сладенькая»), дочь торговки финиками Šamhatu («Пышная»), отец не установлен.
(В зале смех).
– Посерьёзнее, товарищи, у нас ещё 781 судьба на очереди! Ваши предложения?
– Шлюха! – хором орут депутаты МДПА (Месопотамской Демократической Партии Ануннаков).
– Кхм… Грубо, но по существу. Я так понимаю, голосование не требуется, принято без возражений. Записываю: Matuqtu - храмовая проститутка.
И так изо дня в день. Что говорить, нелёгкая у вершителей судеб работёнка!
Мы уже слышим твой вопрос: «А что такое Апсу, врата которого открываются в месяце Tašrītu – наверно, ещё один храм, посвящённый какому-нибудь божеству?». Отличный выстрел, но не в яблочко, а в молоко. Апсу в мифологии Месопотамии – пресноводная бездна, на которой лежит земля. Она расположена не только ниже мира живых, но и ниже подземного царства Кур. Хозяин Апсу – Энки, бог мудрости и справедливого суда, владыка надземных и подземных пресных вод: рек, озёр, болот, колодцев, родников. Такое сочетание имени и сферы влияния представляет большую лингвистическую загадку, ведь эн переводится как «господин», а ки по-шумерски – «земля». «Господин Земля», получается. Но не будем заморачиваться над этим вопросом – пусть ломают головы господа шумерологи! Лучше добавим, что именно Энки черноголовые считали создателем человека, что явствует из самых ранних шумерских текстов. Его особенно почитали в «самом первом городе в истории» – Эриду (шум. «добрый город»), находившемся на берегу Персидского залива. Там в честь Энки действительно был возведён храм, только назывался он не Апсу, а Энгура – «Дом бездны» (шум.). Но в комментарии «Астролябии В» ясно сказано: «врата Апсу», а не «врата Энгура» – значит, это не то, что мы ищем.
Видим-видим, ты нахмурился: «Выходит, мой ответ не попал даже в молоко? Тогда зачем вы соврали – боялись, что я расстроюсь?». Мы вовсе не соврали! Ведь бассейн, обязательный в каждом месопотамском храме (да-да, тот самый, в котором ещё ордалии проводили!) назывался Апсу. Возможно, в предыдущем, шестом месяце (шум. kin-dInnin) эта часть культового сооружения была недоступна для публики и использовалась только для судебных разбирательств, а с наступлением dul-kug всем желающим открывался свободный доступ! Если так, то твой ответ был близок к истине. Но может статься, что фразу «врата Апсу открываются» надо понимать фигурально, и означает она, что в этом месяце в наш мир проникают энергии потусторонних неконтролируемых энергий. Во всяком случае, шумеры были уверены, что Мэ – таинственные и могущественные субстанции божественных потенций – хранятся именно в подземном мировом океане и периодически выплёскиваются на поверхность. Это совпадает по смыслу со сменой сезона: за солнечным засушливым летом приходит изобильная дождями и порывистыми ветрами зима, а долгий день уступает место продолжительным ночам, то есть непознаваемое и неконтролируемое начинает преобладать над привычным и подвластным человеку. Пограничным столбом между двумя полугодиями является осеннее равноденствие, которое приходится аккурат на середину месяца Tašrītu.
Заканчивая расшифровку комментария «Астролябии В» к месяцу «священный холм», скажем по поводу единственного оставшегося неизвестным персонажа, Лугалькудуга… ровным счётом ничего! Куда уж нам, профанам, если ведущие историки и культурологи разводят руками: «Предположительно это одно из самых древних почитаемых шумерами божеств, пра-пра-пра-пра-прадедушка Эллиля». Ну и ладно, удовлетворимся этим фактом и поедем дальше.
Первые семь дней месяца Tašrītu были священной неделей, временем подготовки записи имён на Таблицу судеб (шум. DUB.NAM.TAR.RA.). Таблица судеб – важнейший атрибут власти богов, символ господства над Вселенной. Этот образ возник не раньше XXII-XXI века до нашей эры, в древнейших шумерских текстах он не встречается. В мифе о борьбе бога Нинурты с демоном-чудовищем Асагом (см. предыдущую статью), записанным в конце III тысячелетия до Р.Х., содержится только намёк на Таблицу судеб: «Нинурта начертал свои Мэ на теле камня элель». Зато из старовавилонского текста «Нинурту и черепаха» становится известно, что бог, завладевший Таблицей судеб, получает контроль и над постановлениями КПВБ (Коммунистической Партии Верховных Богов), и над всеми Мэ, и над царским престолом. Из мифа мы также узнаём, что сей артефакт делает обладателя практически неуязвимым в бою.
На должности работников ЗАТС (Запись Актов Таблицы Судеб) трудятся уже знакомый тебе Энки и его прелестная секретарша Нисаба – богиня грамоты, счёта, учёта зерна и покровительница писцов. Образ хорошенькой спутницы владыки подземного океана так полюбился грамотным жителям Месопотамии, что во II тысячелетии до н.э. они создали центр её культа в городе Умма. А поскольку строительство шло на удивление скоро и споро (даже ни одного кирпича по дороге не спёрли – фантастика!), богиню эту стали считать ещё и покровительницей архитектуры. Ну так вот: в седьмом месяце года ниппурского календаря Энки и Нисаба вносят в Таблицу судеб имена людей, кои благополучно или хотя бы худо-бедно переживут начинающийся год, и тех, переедет на ПМЖ в Кур, где на вокзалах не продают обратных билетов по причине отсутствия самих вокзалов.
Ясен перец, всё сознательное население Страны черноголовых хотело попасть в раздел «Будет жить», а не в список обречённых. Желая увеличить свои шансы на благополучный расклад, шумеры и аккадцы проходили процедуру очищения. «Шо? Опять?! – возмутится читатель. – Они ещё ж в прошлом месяце годовой запас мыла извели!». Э-э-эээ, друг, погоди. Омовение в месяце kin-dInnin и очищение в месяце dul-kug – это две большие разницы! Тогда они налипшую на душу скверну смывали, а теперь готовятся предстать на суде богов. Разница примерно как между принятием расслабляющей ванны после посещения спортзала и бодрящим душем перед важной деловой встречей.
Первым «намывал шею» в ожидании суда Энки и Нисабы сам царь. Утром последнего дня месяца kin-dInnin его вводили в специально выстроенную тростниковую хижину (šutukku) без окон, но с дверью и отверстием в крыше. Прежде чем войти, монарх совершал ещё один ритуал – выпуск птиц. Предполагалось, что пернатые, которых без суда и следствия подвергли тюремному заключению в клетках, в знак благодарности освободителю унесут на небо его грехи. После этого царь трое суток куковал взаперти, вспоминая, какими конкретно своими косяками нагрузил птиц. На рассвете третьего дня месяца dul-kug дверь сутукку открывалась, и самодержец встречал восход, глядя прямо на солнце. Смотреть не отводя глаз на наше светило, изливающее 10^45 фотонов в секунду – удовольствие сомнительное, но чего не сделаешь, чтобы получить гарантию на 1 год жизни!
Утром третьего дня происходила ещё одна церемония: из акиту (специального здания за городскими стенами или особого помещения в храме) выносилась и шествовала в город статуя бога, который был его покровителем. Синхронно с этим двигался к своему дворцу изрядно отощавший царь. Но не думай, что он направлялся в обеденный зал, где его поджидал горячий комплексный обед! Монарх попадал прямиком в дом омовения, состоявший из семи комнат. В каждой он сначала снимал с себя часть облачения, затем послойно надевал новое. Переодевание сопровождалось общением со жрецами: они произносили заговоры на шумерском языке, а царь отвечал им по-аккадски. «Ну теперь-то наконец пир на весь мир?». Ничуть не бывало! До конца седьмого дня самодержцу запрещалось есть рыбу и мясо, а также смотреть на украшения и тешить свой взор прелестями наложниц. Сам же он должен был делать то, что доставляет людям радость (чем нагло пользовались особо продуманные придворные).
Для остального мужского населения Междуречья очищение тоже выражалось в соблюдении запретов в первую неделю Tašrītu. С 1-го дня запрещалось посещать публичные дома, а также спальню собственной жены, со 2-го – пить пиво и зависать в кабаках, на 3-й добавлялись ограничения в еде, на 4-й и 5-й – в видах деятельности, а в 6-й (полная жесть!) нельзя было даже сходить в туалет. После 7-го дня страна считалась очищенной, и на 8-й начиналось принесение жертв восходящим в этот период небесным телам: Солнцу, Сатурну, созвездию Весов и некоторым другим. Запреты поэтапно снимались – например, на 9-й день к мужу возвращалось право без зазрения совести влететь на женскую половину дома с криком: «Ну, здравствуй, крокодилиха моя ненаглядная! Да подвиньтесь, тёщенька, это я не вам…». Далее люди включались в нормальную жизнь, в первую очередь в сельскохозяйственные работы. Ты ведь не забыл, что в месяце «священный холм» начинался сев ячменя?
8. Восьмой месяц ниппурского календаря – apin-šu-du. Ты, часом, не начал ещё понимать по-шумерски? Тогда переведём: «освобождение/отпускание плуга». Аккадцы с названием заморачиваться не стали, в их языке он просто Araḫsamna – «восьмой месяц». Соответствие в григорианском календаре – конец октября и начало ноября. Цитата из нашей любимой «Астролябии В»: «Месяц Плуг: Мотыга и Плуг спор в степи затевают; акиту для пахоты устанавливается; месяц Адада, смотрителя каналов Неба и Земли».
– У тебя вопрос? Слушаем внимательно!
– Про плуг вы уже упоминали, когда рассказывали про gu-si-sa – второй месяц шумерского календаря: там в него царя впрягали. Теперь напомните, что такое мотыга?
– Ты сразу всё поймёшь, если мы заменим слово «мотыга» словом «тяпка». Ну конечно – это ручной инструмент для рыхления! Его первые экземпляры появились ещё в эпоху мезолита, но шумеры об этом не знали и считали мотыгу даром бога Энлиля.
– ОК, с этим всё ясно. Но о чём она спорит с плугом?
– А вот послушай одну шумерскую сказку, и узнаешь!
Однажды Мотыга, дочь бедняка, бросила вызов богатею Плугу, потомку царей. Она призвала его к трону Энлиля и начала обвинительную речь настолько культурно, насколько ей позволяло образование (точнее, отсутствие оного):
– Что ты бахвалишься длиною сделанной борозды? Хрен ли толку земле от твоих отвалов? Ям ты не роешь, кирпичей не добываешь, стен не укрепляешь. Даже воду в канавы, мною прорытые, направить не способен. Толку от тебя – как от орла молока, а понтов столько, что из них три зиккурата сложить можно!
Приосанился Плуг и начал свою тираду:
– Взгляни на меня, деревяшка: я ж само совершенство! Зря, что ли, сам царь под аккомпанемент лютни и пение прекраснейших в Черноголовии дев мою рукоять сжимает? Ещё и руки моет перед этим, кстати!
Я – землемер Энлиля,
Я целину поднимаю,
Благоговенье и трепет
В людях я порождаю.
Куча зерна златого,
Всему народу я пища.
Ты хоть подумай, дура,
Хлебом ктО кормит нищих?
Незачем мне, сестрица,
В грязи с тобой копошиться,
Там, где мои хоромы,
Нищий всегда поживится
Хоть бы остатком соломы.
Быть мне навеки князем!
Тебе ж, презренное семя,
Судьба по грязюке лазать.
– Складно звонишь, – усмехнулась Мотыга. – Только против твоего красивого базара у меня реальные дела имеются (далее – подстрочный перевод фрагмента шумерского мифа):
Я рою рвы, рою каналы,
Я заполняю водой луга,
Когда вода заливает поля сахарного тростника.
Мои маленькие наполненные глиной корзины чинят размытые места,
Когда я пробиваю бреши в реке, бреши в каналах,
Я заставляю воду течь в сторону поднявшейся Большой Реки (Евфрата).
Я осушаю болота,
Я возвожу ограды,
Чтобы ни южный ветер, ни северный не могли их повредить.
Птицелов, не тревожась, собирает яйца,
Рыбак спокойно ловит рыбу,
Люди ставят силки для птиц,
Так моё богатство наполняет страну.
После того как я удалю воду с лугов,
После того как я осушу землю,
Я иду впереди тебя, Плуг, на поле,
Разрыхляю для тебя открытые поля,
Выравниваю для тебя борозды рвов,
Убираю перед тобой комья и корни с поля.
Приготовляю поле для твоей работы.
Ты, у кого шесть быков, у кого четверо работников,
Ты сам лишь одиннадцатый.
(лакуна)
Моё рабочее время – двенадцать месяцев,
А ты работаешь только четыре месяца
И исчезаешь на восемь месяцев,
Значит, отсутствуешь в два раза дольше, чем работаешь.
(лакуна)
Я всегда с царскими слугами,
Я строю дома царям,
Увеличиваю стойла, расширяю загоны для овец,
Наполняю перемётные сумы глиной, делаю кирпичи,
Закладываю фундаменты, строю дома,
Укрепляю шатающиеся старые стены,
Делаю желоба на крышах достойных людей.
Я, Мотыга, содержу в порядке улицы,
Огораживаю города, строю их стены,
Я строю великолепные храмы великим богам,
Соразмеряю тщательно красную глину и зелёную глину с обычной,
Я строю множество городов с дворцами.
(лакуна)
Я разбиваю царские сады;
После того как я обнесу забором сады,
Огорожу их и разрыхлю землю.
Люди опять берут меня, Мотыгу.
После того как я вырою им колодцы, сделаю столбы,
Построю водяные колеса, я чиню борозды-рвы,
Наполняю борозды-рвы водой
Чтобы яблони цвели, дали свои плоды.
Их плоды относят в храм богов, как подобает,
А потом передаю их садовнику и его семье.
У реки, Плуг, я выравниваю берега, чиню тропинки,
Строю башни на ее берегу…
Человек, который проводит дни на полях,
Работник, который проводит ночи на полях,
Поднимается на эти башни,
Чтобы отдохнуть там, как в хорошо построенном городе.
– А ещё, – вынула Мотыга из рукава последний козырь, – руки твои, о могучий Энлиль, мною твердь от воды отделили.
– Твоя правда! – ударил по коленкам Энлиль. – Достойна ты почестей не меньших, чем Плуг. Отныне жить будешь во дворце и прислуживать лично царёву семейству, а все придворные будут пред тобою приседать и «ку» два раза делать.
На том перебранка Плуга с Мотыгой и закончилась.
… Слышим, слышим глас вопиющего за экраном: «Требую продолжения банкета, в смысле дальнейшей расшифровки это вашей астролябии, б…! Третий раз уже попадается слово акиту, и опять у него какой-то новый смысл». Ты прав, читатель: этим словом называлось в Месопотамии и помещение в храме или отдельное здание, где хранились в будни статуи богов, и праздник весеннего Нового года. Этимологию слова акиту не смог пока объяснить ни один востоковед; точно известно только, что буквальный его перевод – «дом, обитель». Так что акиту в контексте комментария «Астролябии В» к месяцу apin-šu-du – это, грубо говоря, сарай.
Осталось нам только разобраться с Ададом (не бойся, это займёт всего минуту). Про Борея, Эвра и Зефира слыхал? Так вот, Адад – их собирательный образ, то есть бог всех ветров, а заодно бурь, гроз и дождей. Его второе аккадское имя – Раманну (буквально «Громовержец»). Шумеры звали этого близнеца Тора Ишкуром. Опекаемым им городом считался Каркар, располагавшийся в 25 километрах западнее Уммы. Сейчас это место называется городищем Телль-Джидр. Почему бог непогоды ассоциируется с серединой осени, ясно всякому, кто знаком с климатом Ближнего Востока: в эту пору там выпадает максимальное количество осадков.
Что, друг, устал? Честно говоря, у нас тоже шарики за ролики заехали от хитросплетений шумерской мифологии, так что предлагаем отложить на потом анализ последней трети года ниппурского календаря. Напоследок напомним только, что в «Любимой типографии» ты в любой момент можешь заказать собственный календарь, единственный на свете и не похожий ни на один из существующих!