Рассказ жены
Меня зовут Лариса, и я до сих пор не могу поверить, что всё это произошло в нашей пятиэтажке на Декабристов, 17.
Всё началось во вторник. Мама — Зинаида Петровна, женщина с бровями как у Брежнева и характером как у налоговой инспекции — приехала к нам с судочками. «Ларочка, я котлеток Витеньке привезла, особенных». Слово «особенных» она произнесла так, будто речь шла о ядерной боеголовке. Я тогда не придала значения. А зря.
Витя, мой муж, котлеты есть отказался. Сказал, что у него изжога с понедельника, с тех пор как тёща приходила в прошлый раз. Совпадение? Я тоже думала, что да.
Котлеты простояли в холодильнике до четверга. В четверг приехал папа — Геннадий Семёнович, тесть Вити, мой отец, человек тихий, в очках с одним треснутым стеклом и вечной авоськой. Он открыл холодильник, увидел котлеты, и я клянусь — у него задрожала нижняя губа. Не от голода. От ужаса. Он схватил судок, сунул его в авоську и побежал. Буквально побежал. В семьдесят два года. С остеохондрозом.
Я выглянула в окно. Папа шёл не домой. Папа шёл к первому подъезду. К бабе Клаве.
Бабе Клаве, на минуточку, девяносто лет. У неё три зуба, парик семьдесят восьмого года выпуска и кот по имени Коммунизм. Что папе у неё делать в четверг в три часа дня — я не понимала. Пока не вспомнила одну деталь: мама в последний год повадилась говорить про папу странное. «Геночка совсем плох стал», «Геночка скоро отмучается», «Я уж и место присмотрела». Я думала — заботится. А она, выходит, присматривала.
В пятницу я пошла к бабе Клаве. Под предлогом — соль. У кого ещё в наше время просят соль, я не знаю, но в подъезде это до сих пор работает.
Дверь открыл папа. В халате. Бабы-Клавином. Розовом. С перьями.
За его спиной на столе стоял мой судок. Пустой. Баба Клава сидела на диване, румяная, как майское яблоко, и улыбалась всеми тремя зубами. Кот Коммунизм лежал на спине и мурчал так, будто только что выиграл партсобрание.
— Ларочка, — сказал папа спокойно, — ты только маме не говори.
Я закрыла рот. Потом открыла. Потом снова закрыла. И тут в подъезде раздались шаги. Тяжёлые. Знакомые. Мужские.
Это был мой Витя.
С букетом гвоздик.
Который он нёс — бабе Клаве.
Видение мужа
Я, Виктор, клянусь — я ничего не помню. То есть помню, но не так.
Мне с понедельника снились сны. Один и тот же. Будто я плыву по реке из подливки, а на берегу стоит тёща и машет мне поварёшкой, как Статуя Свободы факелом. И каждый раз, когда я пытаюсь выплыть, она кричит: «Витенька, котлетку!» — и я тону.
Я перестал есть её еду ещё в марте. Не потому что отравить хотела — я тогда так не думал. Просто после её борща у меня неделю звенело в левом ухе песней «Ой, мороз, мороз», а я эту песню ненавижу с восемьдесят девятого года.
Гвоздики бабе Клаве я нёс не от себя. Меня попросил Геннадий Семёнович. Тесть. Утром встретил меня у мусорки и сказал: «Витя, выручи, я не могу сам выйти, я в халате». Я не уточнил, в чьём халате. Я взрослый человек, я не лезу.
Я знал про папу и бабу Клаву. Весь дом знал, кроме Ларисы и Зинаиды Петровны. Геннадий Семёнович носил бабе Клаве тёщины котлеты с прошлой осени. Говорил мне один раз, на лавочке, шёпотом: «Витя, она их ест и хохочет. Ей девяносто. Ей уже ничего не страшно. А мне за это — сам понимаешь». Я не понимал. Но кивал.
Чего я не знал — так это того, что котлеты были с сюрпризом. Что Зинаида Петровна последние полгода сыпала туда не соль, а нечто из аптеки, купленное у молдаванки на рынке за наличные. Молдаванка обещала «средство от мужской усталости — навсегда». Зинаида поняла это по-своему.
И вот теперь представьте картину. Подъезд. Я с гвоздиками. Лариса в дверях бабы Клавы с лицом человека, узнавшего, что Земля плоская. Тесть в розовом халате. Баба Клава, цветущая на этой отраве, как георгин в августе. Кот.
И тут на лестничной клетке этажом ниже — скрип.
Это поднимается Зинаида Петровна. С новым судком. Ещё горячим.
продолжение следует ….