Максим Матвеев о новых ролях в кино и театре, о рисовании и серебре
На «Кинопоиске» идет драма «Заложник»: финансист Максим Пожарский (Максим Матвеев), спасая сестру (Дарья Авратинская), которой он уделял преступно мало времени в Москве, оказывается в плену в Сирии. Там ему предстоит трудиться по профилю — зарабатывать миллионы, но уже не для шефа-бизнесмена, а для бородатого повстанца Саида (Николас Муавад). А с 7 мая Максима Матвеева можно увидеть в дебютной картине Алины Насибуллиной «Шурале», там он играет ученого-стартапера, до конца не разобравшегося, на ком он собирается жениться.
Беседовала Полина Сурнина
Идея «Заложника» принадлежит Александре Ремизовой, с которой вас связывает суперпопулярный «Триггер» и другие проекты. Как она сформулировала для вас свой замысел?
Саша пришла ко мне с этой идеей во время съемок «Шерлока в России». Она сказала: «Слушай, есть такой образ. Человек из благополучного мира, бизнесмен, попадает в плен в бедной восточной стране». Сирия появилась позже, обстоятельства взятия в заложники мы тоже не обсуждали. Была исходная ситуация: человек, который привык оснащать жизнь благами цивилизации и управлять своей реальностью, вдруг этого лишается. Образ показался мне интересным, потому что рождал множество размышлений: что мы избираем своими ориентирами, например, и ценны ли они для нас по-настоящему или навязаны обществом?
В перерыве между съемками «Шерлока» гримеры с помощью бороды и усов сделали из меня человека, долгое время находившегося в плену. В Кронштадте, где мы тогда были, нашлась заброшенная казарма. И оператор «Шерлока» Коля Богачев снял нарезку кадров. Был такой: пустая бетонная коробка и светящееся окно, напротив которого стоит человек, и у него нет возможности выйти из помещения. Эта мизансцена в итоге перекочевала в сериал.
Важно ли, что Максим оказывается именно в Сирии? Или это могла бы быть любая неспокойная страна Ближнего Востока?
Конечно, мы не делали документальное кино о том, что происходило в Сирии в 2014 году. Эта скорее притча. Такая история могла бы случиться в разное время и много где. Она про людей, которые попали в экстремальные для себя обстоятельства, и при этом один берет в плен другого.
Для меня главный интерес был в том, чтобы показать трансформацию персонажа, когда он попадает в непривычный для себя мир. Мир, где говорят на арабском языке, придерживаются другой культуры, а главное — мыслят совершенно иначе. У них другие планы не то что на жизнь — на день. И мой герой Максим от стадии полного неприятия доходит до этапа, когда начинает учить арабский язык, чтобы лучше понять окружающих. Из шести серий две с половиной я разговариваю на арабском.
Это, наверное, было невероятно сложно.
За месяц до съемок я получил весь текст, который должен был произносить на арабском, и испытал дикий ужас. Даже просто от объема, который мне нужно освоить. А я даже не понимал, где одно слово переходит в другое. Моим первым импульсом было позвонить и отказаться от съемок. Но потом я понял, что это будет глупо с моей стороны.
А нельзя было переозвучить?
А это, знаете, уже против моих амбиций. Сейчас с помощью искусственного интеллекта можно даже движения губ поменять, но это тогда не та правильная актерская задача, ради которой стоит себя трансформировать. И я начал просто на слуховом уровне учить текст. У меня уже была практика освоения языковой природы, несвойственной мне. Это делается механически: ты зубришь, рождая в голове ассоциации со звуковым рядом, который представляют собой реплики. К работе со мной подключили двух консультантов по арабскому языку. Я стал слушать в интернете арабскую речь.
Вам же еще нужен был конкретный диалект.
Да, на котором говорят в Сирии. На самом деле коуч был даже у Николаса Муавада. Он сам из Ливана, не из Сирии, и хотя эти страны говорят на одном диалекте, на съемках хотелось максимальной аутентичности.
Почему мне было особенно важно освоить арабский — чтобы показать трансформацию персонажа. Финальная сцена сериала решена, на мой взгляд, очень классно. Успев сблизиться, наши с Николасом герои опять вступают в конфликт — и человеческий, и идеологический. И тогда Макс принципиально переходит на русский, а Саид отвечает ему на арабском — но они прекрасно понимают друг друга.
Особенно интересно, что мы эту сцену снимали самой первой. Я не люблю клеить бороду, мне неприятно, когда что-то липкое на лице. Я сказал, что отпущу ее. И это будет по всем параметрам лучше, правдивее и комфортнее для всех. Включая гримеров, которым на площадке в пустыне не очень удобно править грим. И я готовился к съемкам в том числе путем отращивания большой бороды. Минус был один — необходимость снимать хронологически. Но — от конца к началу.
Как складывались ваши отношения с Николасом и другими зарубежными актерами?
У нас случился потрясающий человеческий контакт. Очень важный показатель — когда легко друг с другом молчать. Не чувствуешь неловкости. Несмотря на разницу культур, было полное ощущение, что мы давно знаем друг друга. Хотя и общее у нас нашлось: и Николас, и я много лет играли в серьезных больших театрах. В кино он тоже снимается давно. Вообще Николас — звезда в арабском мире, у него 5 миллионов подписчиков в соцсетях. А еще он очень нежный и ранимый человек.
Я помню, мы снимали в огромной декорации недалеко от Абу-Даби. Часть — полноценный город, часть оформлен как разбомбленный. Съемочная группа работает, расставляет массовку, детей. А мы сидим в машине и ждем команды туда въезжать. А пока смотрим, как люди расстилают ковер на улице и раскладывают хлеб для продажи, как выбегают дети и принимаются играть в футбол камушками — и все среди вот этой декорации разрушений.
Николас смотрит на это все и вдруг говорит: «Это мое детство». И мне стало так больно. Подумалось: какого черта на них все это свалилось? Они просто хотят жить и этому радоваться.
Вы продолжаете общаться?
Да, мы все подписались друг на друга в соцсетях и очень тепло переписываемся с ребятами до сих пор. Каждый раз, когда долетают тревожные новости, мой первый импульс — спросить, как дела. У нас живы все чаты, которые после завершения съемок обычно затихают. Мы до сих пор обмениваемся мемами и вспоминаем смешные моменты съемок. У меня такое впервые.
7 мая в прокат выходит фильм Алины Насибуллиной «Шурале» — фолк-хоррор, в основе которого татарская сказка про лешего. Чем вас привлекла идея этих съемок?
Алина сумела превратить сказку и миф в почти документальную реальность. Возникает тревожное чувство: а что, если лесной дух и правда может кем-то завладеть? Ее Шурале — это символ природы. Не только растений и животных, но и естества, которое в нас заложено. И если мы его предадим, то есть заглушим в себе, что с нами будет?
Айша, героиня Алины (режиссер также сыграла в фильме главную роль.— Прим. ред.), явно наделена интуицией и связью с определенными местами. А мой персонаж Михаил лишний в ее жизни, и в этом его трагизм. Она бежит к своей природе, к этому духу, которому принадлежит по рождению. А он прагматичный человек, ученый с задатками бизнесмена. Любит ее, хочет, чтобы она была рядом, даже слегка гордится тем, какая она диковинка. Но он абсолютно не понимает, куда ввязался.
И еще здесь есть рефлексия на тему детских страхов. Всех нас пугали бабками-ёжками и домовыми. И вроде ты уже взрослый, а страхи-то не ушли. И то детское впечатление, о котором Алина в том числе напоминает этой картиной, по-прежнему живо.
Вам понравился фильм?
Да. Я получил огромное удовольствие от просмотра. Здорово, что есть такие компании, как «Босфор», которые занимаются дебютным кино. Дебюты вообще существуют вне законов кинематографии. Они делаются так, как чувствует автор. И моей задачей было в том числе не помешать Алине реализовать то, что она хочет. Чтобы ей нравился результат. Она говорит, что так и получилось.
Это правда, что вы снова будете играть в театре?
Я знал, что если вернусь в театр, то только ради материала, который меня зажжет. И Евгений Писарев, с которым мы выпускали «Кинастона» в Театре Табакова, мне такое предложение сделал. Я приступаю к репетициям «Оперы нищих» (она же «Трехгрошовая опера») Бертольта Брехта в Театре Пушкина. Одно из качеств театра, которое мне нравится,— быть злободневным, ироничным, выводящим из зоны комфорта. Разрушающим благостные установки общества относительно себя.
«Нищие» в этом контексте — те, кто из-за своих установок и потребностей перестал видеть людей в других, перестал их ценить. Мне нравится этот контекст. Он неприятный, но искусство, на мой взгляд, должно задавать неприятные вопросы. И еще в постановке есть амбициозная задачка для меня: это все-таки опера, то есть надо петь. А я в последний раз пел на экзамене в Школе-студии МХАТ на третьем курсе.
И как вы с этим справляетесь?
В рекомендациях к первой редакции пьесы Брехт пишет: надо брать драматических артистов, которые не умеют петь. И в этом тоже получается провокация: со сцены звучат не только неприятные смыслы, но и неприятные голоса. Но я, конечно, буду стараться, даром что у моего героя Мэкки-Ножа приличный репертуарчик.
С недавних пор вы не только актер, но и ювелир. Как возник бренд «Микс»?
Неожиданно. Я не думал, что это все вдруг станет реальным, до момента, пока не взял в руки украшения, сделанные по моему дизайну. Мне всегда нравилось рисовать. Я и в художественной школе учился в свое время, и по черчению отличником был. И украшения я тоже люблю. Я вырос в среде, где их можно было использовать как средство самовыражения. И для меня украшения всегда имели именно смысловую ценность.
Я родился и жил до 10 лет в Калининградской области и периодически туда возвращался, пока были живы бабушка с дедушкой. Однажды мы гуляли с мамой по Зеленоградску. И я на развалах купил себе кольцо на мизинец — маленькое, тоненькое, незаметное, с янтарем. Я с ним потом учился в Саратове и в Школе-студии МХАТ. Оно треснуло, когда я показывал этюд и сильно ударил по столу, но я храню его до сих пор. Это артефакт, который меня греет. И мне захотелось попробовать сделать что-то похожее.
Я начал рисовать. Думая о том, как поделиться с людьми теплотой, которую во мне вызывают те или иные предметы. Рисунки увидела мой пиар-продюсер Ксения Дремова. И предложила сделать коллекцию. Никто из нас никогда ничем подобным не занимался, но все получилось. Мы объездили несколько заводов и фабрик, были даже в Великом Устюге, в итоге нашли «свое» производство в Костроме и сейчас еще снимаем документальный фильм об этих людях и о нашем бренде в том числе.
Когда появится первая коллекция?
Релиз первого дропа «Создавая связь» — в середине июня. Каждое изделие делается вручную. Материалы — серебро с чернением и эмаль. А бренд называется «Микс», потому что мы с командой исследуем традиции разных народов, стран и континентов, находим необычные особенности, миксуем их и превращаем в часть идентичности современного человека — в виде ювелирного изделия. Честно говоря, у меня идей на несколько дропов вперед — например, я уже точно знаю, что вторая коллекция будет международной.
Думаю, что работа над дизайном изделий — это такой уход от действительности в полумедитативное состояние, когда сидишь, рисуешь — и тебе хорошо.
К хорошему быстро привыкаете, если это Telegram-канал Weekend.Не подписываться — моветон.