Роман основан на реальных событиях, переосмысленных автором художественно. Имена, даты, места действия, внешность и отдельные обстоятельства изменены. Некоторые персонажи являются собирательными образами. Любые совпадения с реальными людьми случайны.
Ира всегда говорила, что родилась не для тесных стен, не для "где родился, там и пригодился", а для чего-то большего, светлого, прекрасного.
Ей было тридцать, но иногда, когда она стояла у окна своей петербургской квартиры и смотрела на серое небо, в ней просыпалась та самая девочка из дальневосточной деревни - босоногая, с обветренными коленками, с косой, которую мать заплетала по утрам, пока за окном ещё не успевал посветлеть день.
Там, на Дальнем Востоке, жизнь была простой, почти суровой. Земля - тяжёлая. Люди - крепкие. Время - медленное. Никакой романтики в этом не было, и всё же именно там Ира впервые почувствовала, что мир гораздо больше, чем улица, по которой она бегала в школу, и дом, где пахло маминым борщом и мокрыми валенками. Она рано начала мечтать о другом - о городе, где светятся окна в многоэтажках, где люди не знают друг друга по фамилии до третьего поколения, где можно зарабатывать больше, чем просто выживать.
Света, её дочь, спала в соседней комнате, завернувшись в одеяло почти до самого носа. Ира тихо прикрыла дверь, чтобы не разбудить её, и прошла на кухню.
Здесь всё было знакомым до боли: чайник, кружка с чуть стёртой надписью, пачка документов в ящике стола, детские рисунки на холодильнике.
Она поставила чайник и села у стола, положив ладонь на экран телефона.
Новое сообщение не пришло. Она и не ждала, но всё равно каждый раз проверяла.
В этой кухне, с недопитым чаем и тишиной спящего дома, Ира думала совсем о другом: как много лет она уже живёт не для себя.
Она вышла замуж рано, по любви, как тогда казалось. Сергей был красивым, весёлым, умел обнять так, будто в мире больше нет ничего страшного. Но постепенно в его руках вместо тепла появлялась пустота, а потом и бутылка. Сначала - по праздникам. Потом - по выходным. Потом - почти всегда.
Ира терпела долго. Слишком долго. Она всё надеялась, что это временно, что он одумается, что вернётся тот парень, в которого она когда-то влюбилась. Но вместо этого в доме всё чаще стоял запах перегара, которые приводили к разговорам на повышенных тонах.
Когда она уходила, Свете было два и семь. Последней каплей стал дочкин рисунок красками в альбоме, где дочка нарисовала стакан и сказала что это стакан с ******. Не с соком, не с водой, а с алкоголем. Дочка рисовала то, что она каждый день видела дома. Ира уже знала: назад дороги нет. И любые попытки сохранить семью ради дочери и как-то повлиять на Сергея были тщетны.
Она не любила слово "развелась". Оно звучало слишком формально для того, что ей пришлось пережить. Она словно вынула из себя часть жизни и пошла дальше, с ребёнком на руках, с пустыми карманами, с вечной тревогой за завтрашний день.
Но именно тогда, среди усталости и боли, в ней укрепилось то, что не позволило ей сломаться: упрямство.
Ира никогда не считала себя слабой. Даже когда плакала ночью в подушку, даже когда утром вставала и шла на работу, даже когда считала на калькуляторе, хватит ли денег до зарплаты и можно ли купить дочке зимние сапоги в рассрочку.
Она не хотела просто "справляться". Она хотела жить.
Поэтому и уехала из своего маленького города в Петербург.
Тогда это казалось безумием - уехать одной, с ребёнком, без надёжной опоры, без богатых родственников, без чьей-то руки за спиной. Но именно в Петербурге Ира впервые почувствовала, что делает шаг не от страха, а к мечте.
Город встретил её по-петербургски - ветром, дождём и высокими окнами. Но он дал ей и другое: возможности. Работа в банке, сначала тяжёлая, потом привычная. Более десяти лет она жила между графиками, отчётами, клиентами, звонками и вечной банковской дисциплиной. Внешне всё выглядело благополучно: стабильная зарплата, опыт, уважение коллег.
Но внутри Ира всё чаще ловила себя на мысли, что задыхается.
Она смотрела на людей, которые строили бизнес, меняли профессии, улетали в другие страны, и думала: "Почему не я?"
Она была из тех женщин, которые не умеют довольствоваться малым. Не потому, что жадные. Просто потому, что слишком хорошо чувствуют вкус жизни, когда та вдруг становится чуть шире.
Сначала она пыталась не признавать этого. Потом уговаривала себя: вот вырастет Света, вот выплатим кредит, вот станет полегче. Но полегче не становилось. Жизнь продолжала требовать от неё силы, терпения и денег - всегда денег.
Ира наливала себе чай, когда из комнаты донёсся сонный голос дочери:
– Мам, ты чего не спишь?
Она улыбнулась, не оборачиваясь.
– Сейчас, Светуль. Иду.
Света появилась на пороге кухни, растрёпанная, тёплая, в большой футболке. Глаза у неё были папины, а вот упрямство от мамы.
– Опять не спишь? - спросила девочка, усаживаясь на стул.
– Думаю, - сказала Ира.
– О чём?
Ира посмотрела на дочь и вдруг почувствовала в груди мягкую, почти болезненную нежность.
– О том, что всё у нас будет хорошо.
Света кивнула так серьёзно, словно была взрослой женщиной.
– Я знаю.
Ира улыбнулась, но в эту улыбку уже вплеталась усталость. Потому что даже если всё и будет хорошо, до этого "хорошо" надо было ещё дожить. И она доживала - упрямо, день за днём, почти без права на слабость.
Той ночью, уже после того как Света снова уснула, Ира долго лежала в темноте и слушала, как за окном шелестит дождь.
Она не знала, что через несколько лет будет сидеть в дубайской квартире и считать чужие деньги, свои деньги, их общие деньги, мечты и потери. Не знала, что однажды скажет себе: "Я больше не могу так жить". Не знала, что встретит мужчину, который будет говорить с ней так, будто понимает её с полуслова.
Она ещё не знала Али.
Но где-то в мире, совсем далеко, он тоже однажды проснётся среди ночи и подумает, что жизнь странно несправедлива, а надежда почему-то всё ещё не умерла.
А пока Ира просто закрыла глаза и, перед тем как уснуть, впервые за долгое время позволила себе одну тихую мысль:
А если всё-таки впереди есть что-то большее?