До прошлого вторника я был абсолютно счастливым человеком. Счастье мое, как водится, зиждилось на священной и незыблемой вере в собственную уникальность. Я, Иван И., был уверен, что существую в единственном, авторском, коллекционном экземпляре. Ну, с небольшой горбинкой на носу, с привычкой пить чай строго до восьми вечера и с преступной любовью к тишине чужих библиотек. Казалось, эту сложную, тонкую, как паутинка, душевную организацию воспроизвести невозможно.
Оказалось, природа — не трепетный художник, а конвейерный цех в Китае.
Потрясение началось не с научной статьи и не с философского трактата. Оно грянуло с фотографии. Мой старый друг прислал снимок с подписью: «Ты что, в Новосибирске? Почему не зашел?»
Я в Новосибирске не был. Я вообще из дома не выходил, поскольку запланировал вечер тотальной хандры в пледе. Однако на снимке, сделанном, судя по геометке, где-то на станции метро «Студенческая», стоял я.
То есть не я.
Абсолютно, хирургически, тошнотворно точная моя копия. Мой нос с его архитектурным изыском, мои глаза цвета неопределившейся надежды, даже дурацкая манера держать левую руку в кармане, оттопыривая локоть, будто собираюсь взлететь. Человек на фото что-то читал в телефоне и улыбался. Улыбался моей, прости господи, улыбкой.
Я испытал то, что в психиатрии зовется «дереализацией», а в быту — «холодный липкий ужас». Вселенная под моим креслом дала трещину и на секунду показала свою изнанку — бесконечный цех, где штампуют одинаковые души, просто в разные часовые пояса.
Это не та игра в «двойников», которой развлекает читателей бульварная пресса. Там всегда есть неточности, простительный люфт. Мой случай — зловещая точность машинного кода, когда совпали не две переменные, а вся нуклеотидная последовательность.
Я полез в источники. И лучше бы я этого не делал, потому что наука не утешила — она добила меня лекцией по популяционной генетике.
Генетик Артур Бодэ в свое время произнес: «Если ваши родители не состояли в родстве, вы — результат случайной перетасовки карт.
Но если колоду перетасовать достаточное количество раз, один и тот же расклад рано или поздно выпадет снова. Размер популяции Земли уже давно превысил ту критическую массу, при которой повторы неизбежны».
Вы слышите этот скрежет? Это скрежещет мое самолюбие. Оказывается, формула моего лица, архитектура нейронных сетей мозга — не уникальный стих, а просто удачная комбинация цифр. Вроде пин-кода. И где-то прямо сейчас эти же цифры в той же последовательности вбивает в банкомат судьбы совершенно посторонний господин.
Мне стало душно. Я представил патологоанатомический театр абсурда, где восседаю напротив себя и понимаю: этот человек ненавидит Довлатова. Этот человек может оказаться банальным негодяем. Или — и вот тут самый страшный изгиб мысли — он может оказаться лучшей версией меня.
Вообразите: вы встречаете себя, но себя — смелого. Себя, который сказал те слова двадцать лет назад, и жизнь его сложилась в сверкающий гекзаметр, пока ваша рассыпалась в белый стих. И ваша копия смотрит на вас с легким, брезгливым сочувствием, как на забракованную деталь.
«Неудачный слепок», — читается в его (моих!) глазах. Это пострашнее любой дуэли — это ревизия бытия.
Где они, эти мои копии? Статистика утверждает — как минимум две. Одна, судя по фото, вполне счастливо ездит в новосибирском метро. Где вторая? Может быть, ставит паруса на яхте у берегов Хорватии? Может, томится в тюрьме строгого режима за мошенничество в особо крупных? А может, — и от этой догадки у меня перехватывает дыхание где-то в районе диафрагмы, — она прямо сейчас, стоя перед зеркалом в съемной квартире на окраине Парижа, думает обо мне? Ощущает ли она мой взгляд, когда я смотрю в темноту за окном?
Ведь если мы — всего лишь код, расшифрованный посредством биохимических реакций, то не существует ли между нами квантовая запутанность бытового свойства? Когда я внезапно, без причины, чувствую тоску в три часа дня, не плачет ли в этот миг мой третий двойник над разбитой чашкой в Улан-Баторе? Когда у меня случается прилив беспричинного, идиотского счастья, не смеется ли он, мой брат по геному, над удачной шуткой в компании друзей?
Мы привыкли думать, что идентичность — это внутренний мир, опыт, воспоминания. Но что, если идентичность — это просто объектив? Линза, сквозь которую свет нашей неповторимости падает на пленку судьбы? Линза-то, выходит, штампованная. Заводская оптика. Штамповка дает небольшой брак, но фокусное расстояние — одно и то же. Нас таких — серия.
Это низвергает человека с пьедестала. Это лишает нас права на исключительную драму. И только где-то там, на тонкой грани между предопределенностью генов и хаосом свободы воли, притаилась подлинная жизнь. Сбой программы. Ошибка в коде. Человеческое.
Знание о том, что я — не один, а как минимум три Ивана И., сначала раздавило меня. А потом, знаете, отпустило. В тот самый миг, когда я понял: «ты — не подлинник», — я внезапно обрел свободу быть кем угодно. Оригиналов больше нет. Есть только тираж, в котором каждый экземпляр проживает свою уникальную жизнь.
Мой новосибирский клон сейчас, вероятно, спит. Или влюблен. Или просто покупает кефир. Я никогда не узнаю его имени. Но знаю его лицо. Это мое лицо. И если он, как и я, сейчас смотрит в потолок и боится, что жизнь утекает впустую, — я хочу, чтобы он знал: это не так. Мы не напрасно штампуемся в таких количествах. В этом безумном тираже вселенной даже бракованная копия имеет право на собственную, неповторимую тоску.
Где-то в Новосибирске сейчас воет сигнализация. Или это воет моя душа. Трудно разобрать. Спокойной ночи, братья и сестры. Спокойной, хоть и слегка нервозной, ночи.
Понравился текст? Заходите на мой канал «Свиток Семи Дней» — там мы ищем смысл в хаосе и находим хаос в смысле. Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории, нажимайте лайк, если тема резонирует, и обязательно делитесь этим постом с друзьями. А главное — пишите в комментариях: хотели бы вы встретить своего генетического двойника или это стало бы вашим личным кошмаром.