В свежем интервью для Inside of You with Michael Rosenbaum Демон рассказывает истории, которые редко пускают в тираж: о матери, пережившей тяжелейшие испытания, о страхе повторить судьбу отца-беглеца и о том, почему в его доме никогда не было места карманным деньгам.
О матери
Моя мать, без всяких шуток, прошла через тяжелейшие испытания в Европе сороковых годов. А отец, к сожалению, как и многие отцы, бросил нас, когда мне было около шести или семи. Видишь, я даже не сказал «бросил меня», но это все еще жалит, верно? Мать-одиночка – это, по моему мнению, высшая форма жизни на планете. Все остальные просто здесь работают, но матери – они дают жизнь.
Мы делали интервью для журнала People где-то в восьмидесятом. Частью задания журналиста было выяснить: кто эти люди в масках и что у них за матери? Он объехал всех матерей, а потом поехал со мной на Лонг-Айленд. И там, на пороге красивого дома, нас ждала моя мама. Она стояла, вскинув руки вверх, как будто встречает моряков, возвращающихся из-за моря. Типа: «Я выиграла в лотерею! Это мой сын!». А я ведь единственный ребенок. Журналист был просто ошарашен. «О, привет, сынок! Заходи скорее». Никакого пафоса, ничего такого. Моя мать была очень своеобразной. Она была очень эксцентричной – в том смысле, который многим не понять, – но при этом невероятно обаятельной.
Мы заходим, она встречает нас со своим густым венгерским акцентом. Я ведь еще и венгр, свободно говорю на венгерском и еще на нескольких языках. В общем, заходит этот парень, мы входим в гостиную, а там все в шариках и серпантине. И висит надпись на ломаном, фонетическом английском: «Хэппи бёздэй, май сан». Ну, то есть «sun» [солнце] вместо «son» [сын], и «birthday» едва разберешь. Повсюду шары. А она стоит – на каблуках, в платье, прическа, макияж в духе пятидесятых – как будто на бал собралась.
И вот их первый диалог, я стою рядом. Он говорит: «Здравствуйте, как поживаете?». Она в ответ: «Замечательно!». Знаешь, с таким видом, будто джекпот сорвала. Он в шоке, смотрит наверх и говорит: «О, я вижу надпись: «С днем рождения, мой сын». Она отвечает: «Конечно!». Он: «Оу, я и не знал, что у него сегодня день рождения. А когда ваш сын родился?». Она: «25 августа». Он: «Но сейчас же октябрь, такое-то число...». Она: «Да». Он: «То есть сегодня у него день рождения?». Она: «Конечно». Он: «Но сегодня же не 25 августа!». И тут она выдает: «Да, он родился не сегодня. Но сегодня его день рождения». Парень не унимается: «В смысле – его день рождения?». Она: «Каждый божий день – это день рождения моего сына»… Он был настолько этим очарован, что позже написал книгу – интервьюировал мать Барбры Стрейзанд, мать Спилберга. Эдакий «Зал славы еврейских матерей». И он посвятил эту книгу моей маме – самой странной, эксцентричной и любящей женщине, которую только можно встретить.
Она не была образованной женщиной в классическом смысле, но моя мать была и остается самым мудрым человеком, которого я когда-либо встречал. Она понимала саму суть: каждый день, что ты проводишь на этой земле – это хороший день. Я помню, когда мы только приехали в Америку – только я и мама. Дядя Джо накопил достаточно денег, чтобы перевезти нас сюда. Мать разрешала мне не ложиться допоздна, потому что я был буквально заворожен телевидением.
Я получил гражданство через мать. После того как мы пробыли легальными иммигрантами лет пять, я смог стать гражданином США – меня, так сказать, включили в ее заявку автоматически. И вот, когда мама сдавала тест, судья задавал ей вопросы. Он-то думал, что он тут главный. Как бы не так.
Он спрашивает: «Вот есть Сенат, а есть другой орган власти...». Она отвечает: «Палата представителей». Судья: «Окей, близко. А вместе они составляют какой законодательный орган?». Мама, не моргнув глазом: «Конгрегацию!». Судья такой: «Ладно, сойдет. А кто был первым президентом?». Она отвечает: «Кеннеди». Он ей: «Нет, послушайте внимательно, что я спрашиваю. Кто первый, наш самый первый президент?». Она опять: «Кеннеди?». Судья качает головой: «Нет, Кеннеди не был первым. Вашингтон был первым президентом». И тут моя мама выдает: «Вашингтон был вашим первым президентом. А Кеннеди был моим первым президентом». Это было чертовски умно с ее стороны. Она просто умыла его. Обожаю эту историю.
Об Эйсе Фрейли
С Эйсом у нас были взлеты и падения на протяжении 50 лет. Фанаты часто ненавидели меня за то, что я говорил правду. Знаешь, когда дети сидят дома с папой и мамой, и вдруг отца выставляют за дверь… дети не понимают. Они любят и маму, и папу. Почему она его выгнала? Мать пытается объяснить: он был алкоголиком, он был неудачником, он вечно опаздывал, не делал того, что должен, почти не занимался детьми... Но он их отец. Фанаты – те же дети. Они не знают закулисья. И если бы ты встретил Эйса в самом начале – благослови его Господь – ты бы влюбился в этот образ, в то, кем он был. Но получить такую силу и злоупотреблять ею... это влияет на всех нас по-разному. На меня тоже. Но Эйс предпочел крепкие напитки и сомнительный образ жизни.
Очень рано он начал просто не являться на записи и концерты. Это разрушило наши отношения на долгие годы. Но не окончательно. Он ведь не появлялся в студии для записи своих гитарных партий еще на этапе Destroyer. Фанаты не любят это слышать, потому что он чертовски талантлив. Все новые гитаристы выросли на его музыке. Но когда вы в группе, вы проводите друг с другом больше времени, чем с семьей, женой или детьми. А он постоянно опаздывал и все в таком духе. Питер – мы его любим, и слава богу, он все еще с нами. Но как только пришли слава и деньги, над ним как будто нависла темная туча. И он, и Эйс вылетали из группы и возвращались по три раза. Фанаты просто не могли этого понять, потому что они не видели изнутри, что творилось каждый божий день.
Помню, мы выступали на «Евровидении» (?) в качестве хедлайнеров. В Америке люди не совсем понимают, что это такое, но тогда это смотрели 600 миллионов человек, а сейчас – миллиард. Все страны присылают своих представителей, это чисто музыкальная история. Один из тех редких случаев, когда у тебя такая гигантская аудитория. И Эйс просто не пришел. Нам пришлось выступать втроем. И такое случалось постоянно. Естественно, внутри копится обида.
Если бы мы не были так популярны, мы бы попросили его уйти гораздо раньше. Но странно вот что: когда Эйс уходил в первый раз, он сказал нам (и это цитата, он повторил мне это дважды): «Я ухожу из группы. Я начинаю сольную карьеру». Мы пытались его отговорить. Я лично говорил ему при менеджере: «Оставайся в группе. Делай сольник. Имей и то, и другое. Нам от тебя ничего не нужно. Если ты несчастлив – делай что-то еще, но не разрушай группу. Это безумие». Но он просто никогда не умел принимать умные решения. Уходя, он бросил: «Вот увидите, я продам 10 миллионов копий своего сольного альбома». Он прямо заявлял: «Если я останусь в группе еще на один тур, я доведу себя до края. Для меня это дорога в один конец». Представляете? Там творилось что-то очень темное. Это разбивает сердце.
Единственный светлый момент – это его наследие. Гитаристы от Эдди Ван Халена до... как же парня из METALLICA зовут? Вечно забываю [Кирк Хэмметт]. Все они кивают на Эйса. Том Морелло и остальные. И он так гордился, был так счастлив, когда узнал, что KISS получили награду Центра Кеннеди. Он так ждал этого... Парень с улицы попадает в группу и поднимается до высшего уровня признания в Америке. Но он просто не дотянул.
Еще десятилетия назад, когда стало заметно, что болезнь начинает брать над ним верх, мне следовало отвести его в сторону. Знаешь, устроить то, что называют «интервенцией». И заставить его понять, что своим образом жизни он причиняет боль не только себе, но и своей семье, своему ребенку и фанатам. Это было глупое и постыдное решение со стороны всех нас. И с моей стороны тоже – нежелание расстраивать фанатов. Мы делали вид, что он все еще в группе и что дома все в порядке. Это было чертовски тяжело. И я знаю, что сейчас фанаты, которые это слушают, скажут: «О, этот подонок Джин, вечно он несет всякое».
«Дети» дома этого не понимают. Они никогда не проводили время с Эйсом. Когда он был трезв – он был милейшим парнем, в самом начале все было отлично. Но когда его образ жизни начал брать свое, понесся бред в стиле Джекила и Хайда. Стало просто не весело. Ты не можешь принимать разумные решения, когда ты не в себе.
На протяжении всех этих лет, какие бы у нас ни были отношения, он мог позвонить и попросить об услуге. «Слушай, можешь приехать и написать со мной пару песен?». И это в тот самый момент, когда я в лицо говорю ему: «Ты просто дрянь! Ты принимаешь ужасные решения!». Но он звонит: «Я делаю новый альбом, хочешь что-нибудь сочинить?». Конечно. Я садился в машину и ехал к нему в пустыню. Мы написали две новые песни. Кажется, это были «Your Wish is My Command» и еще что-то в этом роде. В те моменты Эйс был сфокусирован. Он был предан своему делу, что вполне понятно – мы все любим то, что создаем. И когда дело доходило до гитары, никто не мог его коснуться. Он был недосягаем. Но когда дело касалось написания песен, к сожалению, основную часть материала писали другие парни – Пол и я.
О мотивации из детства
Это пошло от наблюдения за матерью. У нас дома не было отца. Все, что я помню – это как мама уходила на рассвете и возвращалась в семь-восемь вечера, шесть дней в неделю. Она пахала: в кофейнях, убирала дома – бралась за любую работу. Я чувствую, что прожигаю жизнь впустую [когда ничего не делаю]. Мы принимаем слишком многое как должное: страховки, соцобеспечение, медицина... В жизни это так не работает. Это как дети, которые привыкли получать карманные деньги каждую неделю просто так. Наши дети никогда не получали денег ни за что. Знаешь, бытует мнение, что по-настоящему жизнь ценят те, кто стоял на пороге смерти. Американцы, которые родились здесь и живут поколениями... вы понятия не имеете, какова жизнь у остальной части планеты.
Моя любимая вещь по сей день – это джем. Я помню, как мы с мамой навестили мою тетю Магду – жену Лайоша, маминого брата. Тетя Магда тоже выжила в концлагерях. Мы пробыли здесь всего две-три недели, и мать посадила меня в машину – должно быть, это было такси. Я был заворожен: везде асфальтированные дороги, здания, все едут куда-то на разных машинах. А когда мы вышли во Флашинге [Квинс, Нью-Йорк], я заметил, что все вокруг крупные. Там не было худых от нехватки еды. Все были статные, в красивой одежде. Дома казались мне огромными – а это были обычные дома на две-три спальни.
Мы зашли в дом тети Магды и дяди Ларри, пошли на кухню. Чтобы было понятно: мы до этого жили в одной комнатушке, где в углу стояла какая-то плита, а туалет был на улице. Никакой туалетной бумаги – только старое тряпье. Мы подходим к какому-то белому шкафу высотой в четыре или пять футов. Я никогда такого не видел. Почему он белый? Тетя Магда заметила мой взгляд и спросила на венгерском: «Хочешь заглянуть?». Я ответил: «Игэн» [да]. Она открывает его, а там... еда. Курица, джем, майонез... это был шок. У нее в доме был собственный магазин! Мне приглянулась одна банка. Я смотрю на мать, она просто качает головой. Я указал на банку с джемом – должно быть, это был Smucker’s, они здесь целую вечность. «С таким именем он просто обязан быть хорошим» [рекламный слоган]. Тетя Магда открыла банку, дала мне ложку и сказала: «Попробуй». Она чувствовала, что я никогда в жизни не пробовал джем. А я подумал, она имеет в виду «можешь это съесть». Первый укус... я помню его до сих пор. Это был гастрономический взрыв. Я такой: «Ого, что это?!». И набросился на него с лихорадочностью голодного пса. Я съел все до конца. Тетя Магда плакала от смеха, мать к ней присоединилась. А я не понимал, почему они смеются со слезами на глазах. Я никогда не пробовал ничего подобного.
Мы сели, и она включила свой телевизор. Это был огромный шестифутовый шкаф: с одной стороны выпивка, стаканы, а посередине – экран. Массивный, как здоровенный гроб. Я тогда даже слова «телевидение» не слышал. Она его включает, а там в черно-белом цвете какой-то парень летит сквозь воздух в плаще, снаружи самолета. Я не понимал. Когда я впервые увидел телевизор (это было в доме моего дяди Джорджа), там был крупный план говорящего человека. Я не знал английского и всерьез думал, что в коробке сидит живой человечек, смотрит на нас и разговаривает. А потом камера дала общий план, и я просто застыл: «Что это за ерунда?!»
О создании KISS и гриме
Я был одним из четырех балбесов, которые собрались вместе без опыта, без резюме, вообще без ничего. Это было похоже на то, как дети возятся в грязи или принимают ванну: устраивают там полный бардак, хватают все, что под руку попало, и начинают из этой субстанции что-то лепить. Никакого мастерства. Мы понятия не имели, что делаем. В науке это называют сингулярностью – это просто произошло. У нас не было менеджера, не было ничего.
Мы сами наносили себе грим. У нас была мысль: «Окей, у нас есть песни, и они вроде неплохие, но если мы просто выйдем на сцену, мы будем выглядеть как... ну, не знаю, DOOBIE BROTHERS». Как очередная группа, которая похожа на сотню других. Визуально мы это четко осознавали. Я был так разочарован, когда ходил на концерты: я обожал THE ZOMBIES или THE LOVIN’ SPOONFUL, но если ты закрывал глаза, твои ощущения не менялись. В то время ты видел, как THE WHO выходят и крушат гитары, как взрывается пиротехника, как Хендрикс поджигает свою гитару. Да, это сценическое мастерство. Этому не учат в школе, об этом не говорят, но ты узнаешь это сразу, как только увидишь. Литл Ричард, который закидывал ногу на пианино или запрыгивал на него и начинал скакать...
Вот это нас зацепило. И мы решили собрать группу, которую сами никогда не видели на сцене. Мы сами не понимали, что это значит. Но мы были свободны в своих действиях. Кто-то сказал: «Эй, пойдем в Woolworths [сеть магазинов], купим зеркало и косметики». Пошли и купили белила. На банке так и было написано: «Clown White» – то, что клоуны мажут на рожи. И немного черной краски, которой они, видимо, заполняли пустоты. Пол еще купил помаду, потому что хотел, чтобы губы были красными. Мы вообще ничего не соображали. Мы расставили зеркала в лофте, кишащем крысами, где мы репетировали. Сначала были песни, а потом мы начали малевать лица, поглядывая друг на друга: «Ого, а это вроде круто». Все вышло само собой. И та первая попытка нанести грим была чертовски близка к тому, что вы видите сейчас.
В самом начале, когда мы были на разогреве, нас вышвыривали из туров абсолютно все. Мы играли с кем угодно: ARGENT, MANFRED MANN – любая группа, которая соглашалась взять нас на разогрев. Но вот в чем фокус: мы начали собирать полные залы как хедлайнеры (иногда по несколько вечеров подряд) еще до того, как у нас появился первый «золотой» диск. У нас не было хитовых синглов, ничего. Просто люди хотели это видеть. «Ты должен пойти и посмотреть на этих парней!» – то, что немцы называют Zeitgeist [дух времени]. Разговоры у кулера – вот самая убедительная рецензия. Печатные СМИ с каждым годом значили все меньше, потому что никто не читает газеты, и всем плевать, что там вякает какой-то критик. Но тебе не плевать, если ты сходил на фильм и сказал лучшему другу: «Чувак, ты обязан это увидеть».
О детях
И Ник, и Софи – гораздо более достойные люди, чем мы с Шэннон когда-либо будем. Когда они росли, они никогда не получали карманных денег просто так. У нас была прозрачная чаша для штрафов. Если кто-то открывал свой «поганый рот» – выругался, например – то должен был положить туда пятерку, десятку или двадцатку. Смотря насколько грязное слово. Никаких поблажек.
Кстати, один или два друга Ника уже мертвы – они росли вместе, но те свернули не туда. Еще помню, когда Софи было лет 12 или 13, мы привезли ее на школьную вечеринку, а уже в полдесятого она звонит матери: «Мам, забери меня. Мне здесь не нравится». Ее сверстники начали баловаться алкоголем, и Софи это сразу оттолкнуло... В общем, у нас в семье с этим не шутят. Никто не пьет.
У нас слова «да» и «нет» всегда имели вес. Не было вот этого закатывания глаз, которое так любят современные детки, или хлопанья дверями. Нет. Иначе – пошел вон на улицу убирать дерьмо за собаками и выносить мусор. Там и закатывай свои глаза сколько влезет. «Я запрусь в своей комнате!» – нет, это не твоя комната. Еда, которую ты ешь – это моя еда. Воздух, которым ты дышишь – это мой воздух. Пока ты здесь, ты играешь по правилам. Не нравится – дверь открыта, выход там.
Наша дочь Софи была альфа-самкой уже в два с половиной года. Она сама толком не помнит, из-за чего, но однажды она обернулась, скорчила гримасу, как дитя дьявола, и заявила: «Я ухожу!». Взяла палку от метлы (без самой метлы, просто палку), привязала к ней платок с какими-то пожитками – ну, знаешь, как в мультиках показывают – и пошагала к воротам. Дошла до забора, оглянулась, передумала и вернулась. Она помнит этот эпизод, но понятия не имеет, что ее тогда так взбесило.
Они никогда не пили, не курили и не искали сомнительных удовольствий. Вообще. Потому что у меня с ними был уговор. Сделка предельно проста: я обеспечу безопасность вам и вашим детям на несколько поколений вперед. У них есть свои дома, никакой ипотеки, ничего. Современные дома прямо по соседству друг с другом. Я их купил. Вы от нас никуда не денетесь! Раньше они жили на холме неподалеку от тебя, а теперь я купил им новенькие особняки с видом на надпись Hollywood. У них отличные тачки. Суть в том, что если я когда-нибудь узнаю, что ты валяешься в отключке на Сансет-бульваре или где-то еще – тебе конец. Тебя вычеркнут из завещания. Ты станешь никем. Тебе придется делать то, что делает большинство людей на этой планете – вкалывать. Будешь мыть посуду, подметать полы, делать любую черную работу. И даже не смей приходить ко мне и просить хоть цент.
Это честный обмен. Твоя мать дала тебе жизнь. И то, как ты распорядишься этой жизнью, определяет, достоин ли ты того, что твой отец ставит на стол – деньги и возможности, которые сделают твой путь легким. Если же ты решишь смотреть дареному коню в зубы – иди работай мусорщиком. Почувствуй, что такое настоящий труд. Я, кстати, уважаю мусорщиков (простите, сотрудников санитарных служб) гораздо больше, чем многих бездельников, которые сидят в офисных кабинках. Потому что если офисный планктон потеряет работу, жизнь на Земле не изменится. А если мусорщик не заберет твои отходы – тебе конец.
О грехах молодости
Я уже 41 год с Шэннон. Чистосердечное признание: первые 29 лет мы не были женаты. Она родила мне двоих детей. И – как бы это помягче сказать? – я не пропускал ни одной юбки. Вообще ни одной. Постоянно, везде и всюду. И это не особо скрывалось, потому что папарацци вечно ловили меня в компании эффектных красоток модельной внешности. Как-то раз мы зашли к психологу – чисто узнать мнение, мы к ним не ходим – и она сказала: «Мужчины разделяют жизнь на герметичные зоны (компартментализация)». Что это значит? Это значит, что мужик может быть любящим и ответственным отцом, не злоупотреблять, не поднимать руку на детей – и при этом за углом пускаться во все тяжкие. Кеннеди или кто угодно еще – да даже исторические личности первой величины водили дружбу с дамами самого сомнительного поведения
И вот есть эта «мужская штука»: они верят, что то, что происходит в другой комнате и не касается семьи – не считается. Это «для себя». Но когда ты взрослеешь – а мужчины взрослеют очень поздно – ты называешь вещи своими именами. Это ерунда. Потому что как только твои дети и их мать узнают об этом, им становится больно.
В этом и заключается вся эта фальшь, которой ты пытаешься себя оправдать. «Ой, я просто балуюсь запретными вещами вон там, это не влияет на мои дела». Но это ложь, потому что ты ранишь тех, кто тебе дорог. Я помню, когда мне было 62 – не так давно, сейчас мне почти 77, – мы были в Белизе, снимали реалити-шоу «Jean Simmons Family Jewels». И я рухнул на колени. Я не плакса, меня не прошибешь эмоциями. Когда я смотрел «Дневник памяти», я не рыдал, я думал: «Выпустите меня отсюда, я просто не переживу еще десять минут этого фильма, это невыносимо». Но в тот момент это были даже не слезы, это была гипервентиляция. Знаешь, когда не можешь вздохнуть. Пришло осознание: Джин Симмонс, очень скоро – завтра, через год или через десять лет – ты сделаешь свой последний вздох. И ты действительно хочешь остаться в финале в полном одиночестве? Единственные люди, которым ты небезразличен – это твои дети и твоя женщина. Кто еще? Фанаты, которые придут и скажут: «О, чувак, мне нравился твой первый альбом»? Это не семья.
Мне пришлось признать свои косяки по-крупному. Группа KISS существовала 50 с лишним лет, и все эти годы девушки, которых я встречал в турах... я относился к ним как турист. Если ты где-то был, ты делаешь фото. У меня были тысячи фотографий. Тысячи. В том шоу мы решили «выложить все карты на стол». Шэннон была морально уничтожена на протяжении многих недель, но она ни разу не приперла меня к стенке. Она ни разу не поставила ультиматум: «Либо ты меняешься, либо я ухожу». Никогда.
Знаешь, это как у зависимых. Ты можешь ложиться в рехаб сколько угодно, но пока ты не будешь готов измениться изнутри, ничего не произойдет. Ты просто продолжишь заниматься тем же, так мне говорили. В общем, мы устроили публичное сожжение улик. Развели огромный костер и просто швырнули в огонь все те тысячи фотографий. Все до единой.
А позже я начал задумываться: что же в браке меня так пугало? Почему я так долго не хотел жениться? Я не психолог, но, скорее всего, я просто не хотел превращаться в своего отца. У него всегда была «активность на стороне», даже когда он и был женат. Смею предположить, что у большинства отцов ее гораздо больше, чем вы думаете. В общем, я не хотел стать тем парнем, который заводит семью и детей, а через несколько лет просто встает и уходит.
Об арифметике выживания
У меня была трезвая идея насчет жизни. Допустим, тебе отведено 75 или 80 лет. В сутках 24 часа. Около восьми часов ты спишь – забудь о них. Тебе нужно работать, чтобы жить, но первые лет двадцать ты вообще ничего не делаешь. Сотри это время, верно? А дальше… ну, такова американская система. Два дня в неделю ты не зарабатываешь. Ты ничего не делаешь. Ты просто тратишь деньги. Плюс праздники, Рождество и все прочее. Кстати, в году 52 недели, так? Если треть этого времени ты проводишь в «коме» [во сне], остается не так уж много часов. Ты живешь и зарабатываешь деньги – а это единственный способ пройти через жизнь – всего около 25% времени. Остальные 75% ты либо в отключке, либо в отпуске, либо еще где-то, потому что работаешь ты только 8 часов днем. Что ты делаешь остальное время? Спишь или путешествуешь. В итоге ты бодрствуешь и созидаешь лишь четверть своей жизни. 40 часов из 180 в неделю или типа того. Безумие.
ДЛЯ ИСТИННЫХ ФАНАТОВ:
- «Я не остановлюсь»: Эйс Фрейли о конфликте с KISS, «самозванцах» на сцене и своей новой жизни
Понравилось интервью? Ставьте лайк и подписывайтесь на канал – впереди еще много архивных материалов и редких баек из мира рок-музыки
#KISS #ДжинСиммонс #ЭйсФрейли #Интервью #МузыкальныеНовости #РокМузыка #ИсторияРока