Хоровский П.
Открываем публикацию Воспоминаний Ивана Спиридоновича Абрамова (1874-1960 гг.) Они были написаны в тревожном 1937 г., когда автор вернулся из ссылки в Тобольске на свою родину, в село Воронеж Черниговской области УССР (сейчас Сумская обл.). Воспоминания хранятся в РГАЛИ, Москва.
Большую часть своей жизни Иван Спиридонович работал школьным учителем - в Ровно, Павловске, потом долгое время в Петербурге. А еще увлекался этнографией и краеведением - в каникулы ездил по стране (РИ нач. ХХв.), записывал народные песни, обычаи, предания, скупал образцы народной одежды и предметов быта. Выучился на археолога и проводил раскопки в Гнездово под Смоленском и Тимерево под Ярославлем. Свою любовь к краеведению и археологии отразил в двух популярных книгах для юношества, вышедших до революции "Под родным солнцем" (краеведческие экскурсии) и "Что говорят забытые могилы" (археология). Был страстным собирателем старинных книг и рукописей. Дружил с В.Д. Бонч-Бруевичем, известным советским деятелем. Дважды был судим - по "Делу краеведов" (1929) и по "Делу славистов" (1933г.) Но, видимо благодаря другу, отделался ссылками. Потерял двух сыновей. Младший был расстрелян в 1938 г., как "враг народа", а старший, лейтенант-танкист, погиб в войну. Последние десятилетия Абрамов работал учителем русского языка и литературы в родном селе Воронеже на Украине. Его собрания пополнили многие библиотеки, музеи и архивы.
В 2024-2025 годах в Музее этнографии СПб прошла посвященная ему выставка "Под родным солнцем", где были представлены предметы народной одежды и быта России, Украины и Белоруссии, собранные Иваном Спиридоновичем.
"Воспоминания" представлены в виде рукописи, хранящейся в РГАЛИ г.Москва. Повествование доведено до 1916 г. В конце текста сообщается: "Продолжение следует", но оно не сохранилось или не не было написано.
1 марта 1937 г.
Абрамов И.С. (1874-1960 гг.)
Воспоминания (конспект)
Моя родина – село Воронеж Чериговской области (б. Глуховский уезд) в 30-ти километрах от г. Глухова и 34-х от Новгородсеверска.
Вокруг Воронежа ровные, как скатерть, поля, на которых мы, деревенские ребята, пасли коров, телят и свиней. Летом целые дни проводили мы в полях среди колосящейся ржи и полевых цветов, прислушиваясь к серебристым непрерывным трелям жаворонка.
Провинишься, бывало, чем-нибудь перед родителями, сейчас – в поле, захватив ломоть хлеба. Вернешься поздно вечером, когда в небе зажгутся далекие звезды. Неразлучными спутниками нашими были собаки – наши любимцы.
В поле при дороге, поросшей чистой травой – «спорышом», раскладывали огонь и пекли сало или разысканные здесь грибы «печерицы».
Однажды, далеко за селом на наш маленький табор набежал бешеный волк. Страшного гостя встретили взрослые парни, пасшие впереди лошадей. Без всякого оружия с голыми руками пошёл на бешеного зверя 18-ти летний хлопец Радченко; засучив рукава своей свиты, он всунул руку в волчью пасть и стал его душить. И задушил; но волк прокусил его руку в нескольких местах. Смелый герой заболел бешенством.
В это время в Париже великий Пастер уже делал свои знаменитые прививки. Никто не спас нашего героя, никто не отправил его в далекий Париж. Буйно протекала его ужасная болезнь. Запертый в пустом амбаре («коморе») он метался по нем, бился о его голые стены пока не затих… навсегда.
Зимой нам, деревенским детям, жилось похуже. Полуодетые, почти босые, мы ютились в тесной хате, редко выбегая на улицу. В нашем тесном переулке ветер наметал огромные сугробы. Мы зарывали в снежный сугроб «цыбулю» (лук) и, мороженый, он казался нам очень вкусным. Иногда после оттепели на огороде замерзала большая лужа. На ровном ледяном просторе вбивался в прорубленный лед кол, на него одевалось колесо, к колесу прикреплялся длинный шест, на противоположном конце которого прикреплялись сани или ледяная круглая глыба с выдолбленным в ней сиденьем. Когда колесо вращалось, сани стремительно летели по кругу с счастливым седоком, у которого захватывало дух от быстрого вращения этой самодельной карусели.
Случалось попадать под лед в полынью и, искупавшись в ледяной ванне, проситься на теплую печку к сердобольной соседке. Домой страшно было показаться, – накажут.
Ночью, когда в трубе зверем завывала метель, и хата по самые окна была погребена в сугробе, мы, ребята, нас было семеро в семье, укладывались в большой мешок, нижняя сторона которого была нашей подстилкой, а верхняя – покрывалом, и перед сном рассказывали друг другу страшные сказки: «И ехала тут карета: кони красные, карета красная и кучер красный… Лежали тут кости из рук и ноги. Это что? Это мои кочерги. Лежал людской череп. Это что? Это моя миска… Лежали зубы. Это мое намисто (бусы)…».
Ели борщ да кашу, а иногда и воду с накрошенным хлебом или сухарями (тюрю). Случалось, старшие приносили с базара селедку, которую делили на маленькие кусочки. Приходилось по одному кусочку: каким необычайно вкусным казался этот кусочек. Думать о другом таком кусочке казалось дерзостью.
Однажды вечером в печке («грубке») весело трещала солома. Я подошел вплотную к печке, рубашонку ветром потянуло к соломе, она мигом вспыхнула. Отец собирался куда-то уходить. Он в одну секунду снял с себя полушубок и плотно окутал меня. Ожоги были, но зажили, хоть и не скоро.
В мирную дошкольную жизнь иногда врывалась страшная гостья заразная болезнь, дифтерит или скарлатина. Тогда дети гибли, как цветы на морозе. Однажды у меня почти в одно время умерли от дифтерита маленький брат Николай и сестра Мелаша. Их схоронили в одном большом гробу и было скучно без них. Вспоминалось, как Мелаша, радуясь новому ситцевому платьицу, быстро, быстро кружилась и приседала. Платьице надувалось пузырем, а она весело смеялась.
Вспоминалось еще, как я не давал Мелаше каши, как мы дрались из-за каши – кому достанутся «пригарки», присохшие к стенам горшка крупинки. Каждый тянул в свою сторону. Я тянул сильнее всех. Ребята вдруг пустили горшок, и он крепко ударил меня прямо в лоб, мигом вспухла большая шишка. Это была большая неприятность. Придет отец (а он был престрогий) спросит: «Где прибил лоб?». И обязательно попадет ремнем. Нужно было принимать радикальные меры. Мне было пять лет, но я уже знал, что «для бога все возможно». Что стоит этому всемогущему богу заживить эту шишку на лбу и тем избавить меня от грядущих величайших неприятностей. Я стал на колени перед иконами и принялся бить земные поклоны, упрашивая всемогущую силу избавить мой лоб от приобретенного украшения. Очевидно, поклоны сыграли роль массажа. Когда пришли родители, «гузя» уже не было.
Был март 1881. В печке (грубке), приятно потрескивая, горела солома. Распахнулась дверь, и в хату быстро вошла соседка Ганна. И вместо приветствия сразу заголосила: – Ой, боже-ж мой, боже, шо мы теперь будем робиты [делать, укр.]?
– Чого се ты, Ганно?
– Разве вы не слышали, – царя вбито… Теперь снова паны заберут нас пiд свою руку. И принялась плакать и причитать еще громче.
– Не плачь, Ганна, ответил мой отец, строгавший клепки для новой кадки, другой царь будет… А панам теперь воля не та, не заберут.
И он рассказал, что когда еще был подмастерьем у кровельщика, лет 20 тому назад, то шёл пешком по Черниговскому тракту. На одном панском лану пололи свеклу девчата в вышитых сорочках. Увидев прохожего, они бросили работу и гурьбой побежали к широкой дороге, обсаженной вербами.
– Послушай, добрый человек, ты вот ходишь по свету: не слыхал ли ты, когда будет воля?
«Я и сам не знал, – говорил отец: когда будет та воля, но не хотел сознаваться девчатам, и сказал утвердительно:
– Скоро, скоро будет воля, девушки, ожидайте.
Они весело меня поблагодарили за радостную весть:
– Дай тебе, боже, доброго здоровьечка.
И, действительно, скоро вышла воля – перестали паны пользоваться дармовым трудом».
И рассказ свой он заключил таким анекдотом:
«Когда прочитали в нашей церкви манифест с заключительными словами: «быть по сему», то и радовались, особенно бабы. Но один старик, бывший при этом, еще ниже опустил голову.
– Отчего же ты, Иване, не радуешься? – спросили у него.
– А вы слышали, – отвечал старый Иван, – как в самом конце батюшка промолвил: «бить по всему»? Что же это означает? Что раньше били лозами пониже спины, а теперь – «бить по всему».
[Украинское «бить, бити» [быть, быты] означает бить, и вокруг этого игра слов. Местные крестьяне говорят на восточнополесском малороссийском (украинском) диалекте, который автор передает по-русски с вкраплением отдельных местных слов].