Лескову не очень-то повезло. С современниками. С обстоятельствами. Даже с самим собой. Человек увлекающийся, страстный, он долго искал собственную дорогу. Чуждый кружкам и направлениям, он не обрел ни единомышленников, ни последователей. Писателя при жизни не понимали и не принимали, после смерти признали, но как-то избирательно, что ли: отвели скромное место в литературном пантеоне.
Текст: Марина Ярдаева
Его знают в основном как автора «Левши» и «Леди Макбет Мценского уезда», любят за «Очарованного странника» и «Соборян». А он шире. И его творческая биография – это отдельный, сложный и запутанный роман.
Вольная юность
Родился писатель в феврале 1831 года в селе Горохово Орловской губернии в семье чиновника средней руки Семена Дмитриевича Лескова и дочери обедневшего московского дворянина Марьи Петровны (урожденной Алферьевой). Сначала семья жила в Орле, где служил Семен Дмитриевич, а в 1839 году, из-за его ссоры с начальством, перебралась в село Панино близ городка Кромы. Уехали жить землей, хозяйством. И разорились. Первые же два лета выдались неурожайными, крестьяне гибли от голода. Чтобы выплатить долги, пришлось продать дом в Орле. Жили трудно. Старший из детей, Николай, нашел в ситуации плюсы: жизнь его была вольной, он купался с деревенскими мальчишками, ходил с ними в ночное. Позже он прочитает «Бежин луг» Тургенева и признается: все это про него. Он тоже сидел с ребятами у костра, слушал рассказы о русалках, водяных и прочей нечисти. Сам писатель, однако, позже о впечатлениях детских лет написал не лирические очерки, а страшный рассказ «Юдоль» – об ожесточении людей из-за нехватки хлеба.
В 1841 году Николая отдали в орловскую гимназию. Привыкший к вольности, мальчик учился плохо, строгие правила соблюдать не хотел. В третьем классе остался на второй год, а после так и не смог сдать экзамены. В 15 лет покинул гимназию, как сейчас говорят, со справкой. Еще через год устроился в Орле в ту самую Уголовную палату, где раньше служил отец, и чуть не умер там от тоски. Дела разбирал большей частью скучные: о мелких кражах, пьяных потасовках, пожарах. Нужно было обладать по-настоящему богатым воображением, чтобы в будущем из этого унылого и грубого материала сочинить «Леди Макбет Мценского уезда». Лесков этим даром обладал. Но открыл он его далеко не сразу.
В поиске настоящего дела
В 1849 году Лесков переехал к родственникам матери в Киев, где вскоре сделался помощником столоначальника по рекрутскому столу. В 23 года женился на дочери киевского купца Ольге Смирновой. Почему и зачем – мало кто понял. Она не была ни красавицей, ни интересной женщиной. Лесков же, напротив, стремился влиться в общество городской интеллигенции, посещал вольнослушателем университетские лекции, а также литературные кружки, изучал иконы и фрески городских храмов, начал пробовать себя в публицистике. Что его могло связать с купеческой дочкой? Получилось как по Толстому: «Как только пересеклись, так и пошли в разные стороны». В 1857 году Лесков буквально бежит от семьи в Пензенскую губернию. Формально ради блага этой самой семьи, ведь он едет на заработки. Едет к другому родственнику, мужу тетки, англичанину, коммерсанту Шкотту. В реальности отчаянно рвется на свободу.
Интересно, что первое же задание Лесков провалил. Ему поручили организовать перевод крестьян из Орловской и Курской губерний под Саратов. Сначала крепостным предстояло идти пешком, потом плыть на барках. В пути люди завшивели, стали молить о бане – сердце сопровождавшего дрогнуло. Он отпустил крестьян ненадолго, а они разбежались. Переживал Лесков страшно, а Шкотт только посмеялся над доверчивостью молодого родственника и благословил работать дальше. Коммерческая служба на англичан продлилась три года. За это время будущий писатель исколесил всю Россию и, как позже сам признавался, набрал вдоволь материала о жизни народа. «Мне не приходилось пробиваться сквозь книги и готовые понятия к народу и его быту. Я изучал его на месте. <…> на барках у Шкотта», – вспоминал Лесков. А заодно изучил сочинитель и англичан, их понимание, или, правильнее сказать, непонимание, России. И они тоже потом станут действующими лицами его прозы. Мы встречаем их и в «Левше», и в «Запечатленном ангеле», и в «Очарованном страннике», и в «Мелочах архиерейской жизни».
В 1860 году фирма Шкотта разорилась. Лесков вернулся в Киев, поступил вновь на государственную службу, получив место следователя по криминальным делам. Но интересно ему было другое. Лесков уже начал публиковаться. В 1860 году в газете «Современная медицина» вышли статьи о поборах врачей рекрутских присутствий и о полицейских врачах в России. Причем опубликованы они были как раз в тот момент, когда сам Лесков расследовал дело о коррупции в полиции. Не исключено, что дело это дали новичку, чтобы он по неопытности ни до чего не докопался, – а он вон что, принципиальным оказался. В общем, от расследования Лескова отстранили, из системы выдавили. Да и в городе после скандала оставаться смысла не было. Лесков отправился в Петербург.
Издатель «Современной медицины» свел Лескова с графиней Елизаветой Салиас-де-Турнемир (урожденной Сухово-Кобылиной), публиковавшейся под псевдонимом Евгения Тур и учредившей в Москве либеральный журнал «Русская речь», а также с экономистом Иваном Вернадским, выпускавшим в Петербурге «Указатель экономический, политический и промышленный». Молодой публицист стал сотрудничать с обоими изданиями, а вскоре, жадный до работы, еще и с проправительственной «Северной пчелой». И поначалу даже все шло хорошо. Но недолго. Вскоре в Москву, где летом находился Лесков, приехала его жена и устроила скандал, обвинив мужа в том, что тот бросил ее и ребенка. Причем на сторону «несчастной женщины» встала большая часть новых знакомых публициста, что в итоге привело к разрыву с редакцией «Русской речи».
Дальше – больше. В мае 1862 года в «Северной пчеле» вышла злополучная статья Лескова о пожарах в Петербурге, в которой он требовал от полиции подтвердить или опровергнуть ходившие по городу слухи, что пожары – следствие поджогов, устроенных студентами-нигилистами. Демократическая общественность восприняла этот материал как донос. Автора затравили. «Северная пчела» отправила Лескова в длительную командировку по окраинам империи, он буквально бежал из Петербурга. Затем уехал отдышаться за границу. Там он взялся за свой первый роман.
«Некуда»
Роман писателя, вышедший в 1864–1865 годах в «Библиотеке для чтения» под псевдонимом Стебницкий, нельзя считать литературной удачей. Однако современники не приняли его вовсе не из-за художественного несовершенства. Многих возмутило то, что в персонажах автор вывел реальных людей, с кем еще недавно будто бы был близок. И как вывел? Такие карикатуры изобразил! А произведению еще и придал антинигилистическое направление. Конечно, бывшим приятелям-либералам роман не понравился. Мало им было статьи о пожарах, так еще и такой памфлет, такую едкую сатиру на них Лесков выдал. В суть уже никто не вникал. Роман между тем весьма интересен. Прежде всего своей автобиографичностью. Пожалуй, без него многого не понять в мироощущении писателя. В первом крупном своем сочинении Лесков пытается объяснить и свою семейную коллизию, и сложность общественно-политических взглядов.
Начнем с семьи. В «Некуда» Лесков задолго до Толстого по-своему выразил «мысль семейную». Причем довольно противоречиво. Ругая нигилистов за их презрение к семье и ее отрицание, писатель изображает героя, для которого брак все равно что тюрьма. Доктор Розанов, альтер эго автора, предваряет в русской литературе образ Анны Карениной, только в мужском варианте. Он не просто томится в браке, не просто изменяет «как все», он решается на разрыв и открытое счастье с другой. Но, конечно, очень мучается, ведь, как и своему создателю, ему и смешны, и отвратительны воззрения революционеров, грезящих о свободной любви и общественном воспитании детей, дабы ничего не мешало освобожденным мужчинам и женщинам удовлетворять свои потребности. Он честно пытается сохранить семью, но поладить с женой ему решительно невозможно. Взбалмошная, сварливая, она не только дома житья не дает доктору, она еще позорит мужа в обществе. Кто может такое выдержать? Розанов не выдержал. Как не выдержал и Лесков. Он тоже ушел от жены. А не ушел бы, кто знает, чем бы все закончилось. Ольга Васильевна была не просто капризна и беспокойна, но, кажется, психически нездорова (по крайней мере, последние свои годы она провела в лечебнице для душевнобольных). Лесков, так же как Розанов, встретивший свою Полиньку, обрел новую любовь – Екатерину Степановну Бубнову, тоже настрадавшуюся в браке и ушедшую от мужа с четырьмя детьми.
Теперь о взглядах. Словами героя Лесков объясняет свою бесприютность в обществе, чужеродность любым кружкам. В 1860-е годы все только и заняты разговорами о том, как бы обустроить Россию, по какой теории взяться за дело, а Розанов говорит: «Моя теория – жить независимо от теорий, только не ходить по ногам людям. <…> никогда так не легко ладить с жизнью, как слушаясь ее и присматриваясь к ней. Хотите непременно иметь знамя, ну, напишите на нем «испытуй и виждь», да и живите». Любая доктрина, любая система, по Лескову, это прокрустово ложе. «Как бы теоретики ни украшали свои кровати, люди от них бегать станут. Это уж теперь видно. Мужчины еще туда и сюда. У них дела выдуманного очень много. А женщины, которым главные, простые-то интересы в жизни ближе, посмотрите, в какой они омут их загонят. Либо уж те соскочут да сами такую еще теорию отхватают, что только ахнем. <…> теории либо вытягивают чувства, либо обрубают разум», – философствует Розанов, заглядывая в будущее. И разве это будущее ему не приоткрылось? Сколько горя принесло России чрезмерное увлечение разными теориями людьми энергичными, но неумными!
Современники предупреждение Лескова не услышали, зато с ним вполне согласился Толстой. Идея романа была ему очень близка. В 1890-е годы классик высказывался: «Николай Семенович раньше меня начал ту работу, которой я заинтересовался позднее. Он еще в «Некуда» доказывал, что без христианского духа немыслимо братское общежитие людей, и его Знаменская коммуна распалась именно по этой причине. Лесков первый осветил эту истину из нигилистической жизни в нашей литературе. <…> Лесков – писатель будущего».
Полемика с Достоевским
После выхода «Некуда» известный критик Дмитрий Писарев вопрошал: «Найдется ли теперь в России, кроме «Русского вестника», хоть один журнал, который осмелился бы напечатать на своих страницах что-нибудь выходящее из-под пера Стебницкого и подписанное его фамилией? Найдется ли в России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожен и равнодушен к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем себя повестями и романами Стебницкого?» И такой журнал, и такой писатель нашлись. В 1865 году «Леди Макбет Мценского уезда» вышла в «Эпохе» братьев Достоевских.
И это тоже занимательная страница в биографии Лескова. Любопытно, могли ли сблизиться два великих русских писателя? Их интересовали одни и те же явления жизни, религиозные и общественно-политические вопросы. Оба они сначала ненадолго очаровались социалистами, а потом подвергли их суровой критике, оба были независимы, чтобы не растворяться ни в каких сообществах или, как бы сейчас сказали, тусовках. И, главное, оба они интересовались творчеством друг друга. Но общение не сложилось. Причиной тому ряд досадных обстоятельств и недопониманий. По какому-то недоразумению Лесков не получил за «Леди Макбет» гонорар. Журнал уже был на грани закрытия, Достоевских душили долги. Сразу заплатить Лескову не было возможности, а потом как-то забылось. Сам автор робел о себе напомнить. Достоевский ничего не писал о «Некуда», но, кажется, высоко оценил «Соборян», о вышедшем же затем романе «На ножах» высказался критически: «Много вранья, много черт знает чего, точно на луне происходит». В 1873 году Федор Михайлович похвалил «Запечатленного ангела». Но не обошлось без замечаний: «Автор не удержался и кончил повесть довольно неловко. <…> Он, кажется, испугался, что его обвинят в наклонности к предрассудкам, и поспешил разъяснить чудо».
Николай Семенович, уставший от ругани и оскорблений критики, был задет и этим безобидным замечанием. Он вступил в полемику и не выдержал тона: обвинил рецензента в незнании церковного быта и духовенства. Федор Михайлович, не менее острый на язык, соперника предсказуемо разгромил. Причем Достоевский отругал коллегу и за его яркий язык, за любовь к характерным словечкам, его речевую изобретательность – словом, за все то, что так дорого было самому Лескову. Николай Семенович не ответил. Но потом были еще поводы и еще шпильки. Однако в январе 1881 года Лесков пойдет за гробом Достоевского, провожая гения в последний путь, а позже будет защищать писателя от нападок Константина Леонтьева (см.: «Русский мир.ru» №10 за 2021 год, статья «Дайте и злу и добру свободно расширить крылья»).
Праведники
Вернемся, однако, к «Соборянам», роману-хронике, в котором проявился совсем новый Лесков – уже не тот едкий, «нетерпячий», как сам он выражался, обличитель, а по-доброму ироничный, многое постигший и со многим примирившийся наблюдатель.
Лесков, сын семинариста, всегда живо интересовавшийся церковным бытом, в «Соборянах» дал слово духовному сословию, изобразил удивительные портреты священнослужителей. Три ярких типа представил Лесков: он показал нам пастыря-ревнителя, пастыря-смиренника и обаятельнейшего в своей непосредственности, почти былинного дьякона-богатыря.
Главная тема романа – взаимоотношение церкви с властью и обществом. Тема, безусловно, серьезная, но Лесков не давит на читателя сложными философскими построениями, напротив, он погружает его в теплое, уютное пространство, где есть место и шутке, и трогательной истории, и поэзии. Да, Николай Семенович и тут не оставляет в покое своих идейных врагов, он вновь смеется над глуповатыми прогрессистами, но они действительно уморительно смешны. Чего только стоит либералка Бизюкина, которая все переживает о том, в какой позе да в каких интерьерах правильнее держаться новых взглядов! И которая третирует свою прислугу, требуя, чтобы она перестала позорить хозяйку рабским «чего изволите» и запомнила наконец, что не следует любить господ, потому что «господ скоро вовсе никаких не будет», «их всех скоро... топорами порежут». Ну, анекдот же! Но, повторюсь, не доморощенные революционеры тут главные действующие лица, а люди сильной и глубокой веры.
Протоиерей Савелий Туберозов, священник Захария Бенефактов и диакон Ахилла Десницын – это первые лесковские герои-праведники. Потом их будет еще много, они будут очень разными, но первые, кажется, явились здесь. Праведники – не значит святые, чуждые простым, земным искушениям, Лесков не идеализирует своих героев, не возносит их на недосягаемую высоту. В том-то и дело, они живые, сложные и очень симпатичные. Туберозов умен, образован, культурен, но в чем-то и ограничен, упрям, порой не чуток. Он очень независимо держится по отношению к городскому начальству (считается, что одним из его прототипов стал протопоп Аввакум) и радеет за народ, обличая помещиков, высасывающих последние соки из крестьян. Бенефактов – тишайший человек, образец того, как достоинства натуры переходят в ее же слабости. Он незлобив, но оттого и бесхарактерен, смирен, но и не способен противостоять начальству, верит он просто, по-детски и глубоко, но не в силах отстоять истину веры в спорах с вольнодумцами. Ну а Десницын – глыба. Человек могучий, невероятно энергичный. И он же «дитя великовозрастное», как говорит о нем Туберозов. Десницын вечно попадает в неловкие ситуации: то модным напитком «лампопо» нарежется, то одичавшего мещанина примет за черта.
Да, лесковские праведники таковы: они странные, подчас парадоксальные, но им невозможно не сочувствовать. Они не следуют установленным правилам, заветам и канонам, они отчаянно ищут правду. После «Соборян» портреты праведников выстраиваются в целую галерею. В «Запечатленном ангеле» это старец Памва – монах-отшельник, который так смирен и безгневен, что от этого даже страшно, потому что нет против него никакого оружия. В «Очарованном страннике» – Иван Флягин, и сам прошедший череду испытаний и бедствий, и на пути этом погубивший не одну душу. Праведен и герой из рассказа «Несмертельный Голован»: он не знает медицины, не способен лечить, но он входит в лачуги больных чумой, поит их молоком и уже этим дарит людям утешение и облегчение.
А самым хрестоматийным лесковским праведником, с кем мы знакомимся еще в детстве, является, конечно же, косой Левша. Он живет по правде своего таланта, а до большего ему и дела нет, поэтому он способен выполнить самую тонкую работу, но не может устроить собственную жизнь. Над «Левшой» до сих пор многие бьются, не понимая притчи. Хорошо, дескать, герой подковал блоху, дело свое сделал с выдумкой – но зачем? Неужели только для того, чтобы утереть нос англичанам? И зачем автор сам противопоставляет широту таланта русских умельцев поражению России в Крымской войне? И читатель вопиет в пустоту, словно ошеломленный, не понимающий Божьего промысла Иов: что же хотел сказать автор?! Но что хотел, то и сказал. Такова русская жизнь: она полна противоречий и крайностей, в ней много горького, бестолкового, страшного, но много в ней и того, что трогает наше сердце, есть в ней место и добру, и свету, и истине.
Неуспокоенный
Но что сам Лесков? Явив миру праведников, обрел ли он сам наконец мир в душе, покой в семье, признание в литературе? Увы! Душа его остается мятущейся до конца жизни. В 1877 году он расходится со второй женой, оставшись жить с сыном Андреем. Да и с ним потом жил трудно, ругал сына за легкомыслие и нелюбовь к учению: вероятно, боялся, что Андрей, так же как и он сам, может остаться без образования. Сын выучился, от отца поспешил съехать. И последние годы доживал Лесков в мучительном одиночестве. Чтобы было не так тоскливо, приютил дочь горничной, но и та сбежала от брюзжания писателя.
В 1880-е расходится Лесков и с церковью. В 1883 году вообще признается, что и «Соборян» бы писать не стал, а написал бы лучше «Записки расстриги». «Клятвы разрешать; ножи благословлять; отъем через силу освящать; браки разводить; детей закрепощать; выдавать тайны; держать языческий обычай пожирания тела и крови; прощать обиды, сделанные другому; оказывать протекции у Создателя или проклинать и делать еще тысячи пошлостей и подлостей, фальсифицируя все заповеди и просьбы «повешенного на кресте праведника», – вот что я хотел бы показать людям», – пишет он в одном из писем.
В литературе Лесков, конечно, закрепился, хотя в самые последние годы жизни подвергался суровой цензуре. Важнее, впрочем, другое. В литературе писатель так и остался одиноким. Ни с кем из братьев-писателей не случилось настоящей искренней дружбы, а ведь Лесков, кажется, к таковой все же стремился. Николай Семенович сблизился было со Львом Толстым, но и тот все же держал дистанцию. Классик из Ясной Поляны чувствовал, что новый приятель его мнителен и обидчив, и старался быть деликатным, пусть и в ущерб истине. В 1890 году Толстой предложил написать Лескову сказку о трех вопросах: какой час важнее всех, какой человек нужнее всех, какое дело дороже всех. Лесков написал. Но вышло уж очень цветисто, заковыристо, с балалайками и бубенчиками. Толстой поморщился, но ответил в высшей степени дипломатично: «Сказка все-таки очень хороша, но досадно, что она, если бы не излишек таланта, была бы лучше». Каково!
Излишек таланта – так, пожалуй, и правда можно порой сказать о Лескове. Но важно понимать, что и его яркий, насыщенный язык, «эссенция», как называл его Достоевский, и плотная, концентрированная проза Николая Семеновича – следствие такой же плотной, наполненной, бурной жизни и тяжелого нрава. Наверное, писателю действительно не хватало легкости, воздуха. В конце жизни он мучился от нервных расстройств и физически задыхался. В феврале 1895 года он умер от затяжного приступа астмы. Успел завещать, чтобы при прощании обошлись без венков и речей. «Я знаю, что во мне было очень много дурного и что я никаких похвал и сожалений не заслуживаю. Кто захочет порицать меня, тот должен знать, что я и сам себя порицал», – сказал он перед смертью. Так, в молчании, его и проводили. Похоронили на Литераторских мостках (см.: «Русский мир.ru» №2 за 2023 год, статья «На ближнем кладбище я знаю уголок»), на могиле поставили простой деревянный крест…