Людмила Васильевна позвонила в пятницу в половину седьмого вечера — как всегда, минута в минуту, будто будильник завела.
— Димочка, вы завтра к десяти? Или раньше? Я рассаду приготовила, надо в теплицу перенести.
Дима посмотрел на Олю — та сидела на диване с книгой, с подушкой под спиной, и делала вид, что не слышит.
— Мам, ну мы, наверное, часам к одиннадцати. Оле вставать тяжело рано.
— Ну что тяжело, — в голосе свекрови появилось лёгкое недоумение. — Беременность — не болезнь. Я вот на восьмом месяце картошку окучивала, и ничего.
— Мам, мы приедем.
Он убрал телефон. Оля перевернула страницу.
— Слышала? — спросил Дима.
— Слышала.
— Ну, съездим. Ты можешь просто посидеть, никто тебя работать не заставляет.
Оля ничего не ответила. Она уже знала, как это «просто посидеть» выглядит на практике. Людмила Васильевна умела смотреть так, что сидеть без дела становилось физически некомфортно.
***
Традиция ездить на дачу каждые выходные существовала в этой семье, кажется, с незапамятных времён. Дима вырос с ней — май открывает сезон, сентябрь закрывает, между ними каждая суббота и воскресенье на шести сотках. Пятьдесят километров от города, разбитая дорога последние десять из них, теплица, грядки, старая баня.
Оля встроилась без сопротивления — в первые два года даже нравилось. Свежий воздух, тишина, Людмила Васильевна кормила обедами, которые в городе так не готовила. Свёкр Николай Петрович — тихий, добродушный, вечно что-то мастерящий в сарае — учил Олю различать сорта помидоров. Было почти хорошо.
На третий год Оля забеременела. Беременность оказалась непростой — с токсикозом до четвёртого месяца, потом с давлением, потом с отёками. Наблюдающий врач — немолодая, строгая, из тех докторов, которые говорят прямо, — сказала на двадцатой неделе отчётливо:
— Длительные поездки — нежелательно. Физическая нагрузка — исключить. Жара — избегать. Вы понимаете, что я имею в виду под нагрузкой?
— Да, — сказала Оля.
— Огород, грядки, вёдра — это нагрузка. Час в машине по плохой дороге — это тоже нагрузка. Пожалуйста, отнеситесь серьёзно.
Оля отнеслась серьёзно. Дима — тоже, поначалу.
***
Первый разговор с матерью он провёл ещё в мае — деликатно, издалека, с объяснениями про врача и рекомендации. Людмила Васильевна выслушала. Потом сказала:
— Дима, я родила троих и ни разу не лежала на сохранении. Работала до последнего. Оля молодая, здоровая — что с ней случится от свежего воздуха?
— Мам, врач говорит…
— Врачи сейчас всё запрещают. Раньше никто так не трясся.
Дима вернулся домой с видом человека, который выполнил задание, но результат его самого не устраивает.
— Она не понимает, — сказал он Оле.
— Я знаю, — сказала Оля.
— Ну, можешь просто сидеть там. В тени. Ничего не делать.
Оля смотрела на мужа и думала: он не плохой человек. Просто вырос в системе, где слово матери — это закон природы. Переучиваться в тридцать два года трудно.
— Хорошо, — сказала она.
***
В июне они ездили каждую субботу.
Дима работал — честно, без отдыха, потому что на даче работы всегда хватало. Николай Петрович возился с теплицей и иногда присаживался рядом с Олей, рассказывал истории про их улицу, про старых соседей — Оля его любила.
Людмила Васильевна смотрела на сидящую на лавочке невестку с видом человека, который что-то терпит. Молчала — но это было красноречивое молчание.
Потом появилась соседка по даче Зинаида Марковна — женщина энергичная, с мнением обо всём. Она однажды подошла к Оле, оглядела её живот и сказала Людмиле Васильевне, как будто Оли рядом не было:
— Что это она сидит? Движение при беременности полезно.
— Да вот, — вздохнула Людмила Васильевна, — врачи напугали.
— Врачи, — фыркнула Зинаида Марковна. — Я четверых родила — ни один врач мне ничего не запрещал. Сами рожали, сами поднимались.
Оля смотрела на двух пожилых женщин, обсуждавших её беременность в трёх шагах от неё, и тихо вздыхала.
***
В июле случилось то, чего Оля боялась.
После субботней поездки — жара была под тридцать пять — она почувствовала себя плохо уже в машине. Дома измерила давление: сто пятьдесят на сто. Позвонила врачу.
— Немедленно лечь, — сказала та. — Завтра ко мне. И прекратите эти поездки — я же говорила.
На приёме врач была резкой — не на Олю, на ситуацию.
— Вы понимаете, что это не игрушки? У вас гестоз начинается. Никаких поездок до родов. Никаких. Если повторится — положу на сохранение.
Оля позвонила Диме прямо из коридора поликлиники. Он приехал бледный, испуганный.
— Оль, прости. Я не понимал.
— Теперь понимаешь?
— Да.
— Тогда поговори с мамой. По-настоящему.
***
Дима поехал к матери один — в воскресенье утром, без Оли. Людмила Васильевна встретила его на крыльце с лейкой.
— Один? — удивилась она. — А Оля где?
— Мам, нам надо поговорить.
Они сели на лавочке. Николай Петрович деликатно ушёл в сарай — он всегда умел чувствовать, когда нужно исчезнуть.
Дима говорил спокойно, но твёрдо — Оля потом не могла не отметить это, когда он рассказывал.
— Мам, у Оли давление поднялось. Врач запретила любые поездки до родов. Это не обсуждается — это медицинский факт.
— Ну, давление — это не так страшно, — начала Людмила Васильевна.
— Мам, — он произнёс это тихо, но она замолчала. — Я один раз скажу. Оля носит моего ребёнка. Её здоровье сейчас важнее дачи. Важнее грядок. Важнее традиций. Если с ней что-то случится, потому что мы не послушали врача — я себе этого не прощу. И тебе тоже скажу об этом прямо.
Людмила Васильевна смотрела на сына. На её лице было несколько выражений сразу — обида, растерянность и что-то ещё, что Оля потом назвала бы «столкновением с реальностью».
— Я же не со зла, — сказала она наконец, тише.
— Я знаю. Но результат от этого не меняется.
Николай Петрович появился из сарая с кружкой чая — как будто случайно — и сел рядом с женой.
— Люда, — сказал он спокойно, — ну хватит уже. Пусть девочка отдыхает. Родит — приедет. Никуда дача не денется.
Людмила Васильевна посмотрела на мужа. Потом на сына. Потом в сторону.
— Ну и ладно, — произнесла она сухо.
***
Следующая пятница прошла без звонка в половину седьмого.
Оля заметила это только вечером — и поняла, что ждала. Привыкла за три года.
В субботу Людмила Васильевна позвонила сама — но не с вопросом «во сколько приедете», а просто так:
— Оля, как ты? Давление как?
— Нормально, — сказала Оля, немного растерявшись от непривычного тона. — Сто двадцать сегодня.
— Ну и хорошо. Огурцы у меня уродились — Дима заберёт в следующий раз. Тебе солёные сейчас нельзя, наверное?
— Врач не рекомендует.
— Ну и правильно. Ты береги себя там.
Она повесила трубку. Оля сидела с телефоном в руке и думала, что люди иногда меняются — медленно, нехотя, через сопротивление. Но меняются.
Николай Петрович привёз огурцы сам — на следующей неделе, специально приехал в город по делам, заглянул. Выпил чаю, поговорил про имена для ребёнка.
— Люда велела передать, что если мальчик — Николаем не называйте, — сказал он с улыбкой. — Говорит, хватит в семье Николаев.
Оля засмеялась.
***
Дочь родилась в сентябре — в самом начале, когда дачный сезон ещё не закрылся.
Людмила Васильевна приехала в роддом с огромным букетом и заплаканными глазами от счастья.
— Красивая, — сказала она тихо. — На Диму похожа.
— И на Олю тоже, — сказал Николай Петрович, заглядывая через плечо.
Людмила Васильевна посмотрела на невестку — долго, чуть неловко. Потом сказала то, что Оля не ожидала:
— Ты молодец. Я, наверное, лишнего говорила летом. Ты зла на меня не держи.
— Не держу, — сказала Оля.
Она не держала. Просто запомнила — на будущее, для себя
За окном палаты заканчивалось лето. На даче, наверное, уже убирали теплицу.
На следующий год они приедут. Все вместе — с коляской, с малышкой.
Но только когда сами захотят.