Байка № 11.
«Проклятая церковь»
— Ну‑ка, подсаживайтесь ближе, ребятки, да слушайте внимательно — история не из простых, мороз по коже продирает. Мне её отец рассказывал, а ему — старый красноармеец, что в тех краях воевал. Так что всё, считай, из первых уст.
Было это в девятнадцатом году, на Урале, в самую кутерьму гражданской войны. В окопах сидели тогда двое: Дмитрий да Иван. Дмитрий — молодой ещё, шинель на нём истрёпанная, взгляд тяжёлый, выжженный усталостью. А Иван — постарше, битый жизнью, но тоже войной дотла измочаленный.
Сидят они вечером в окопе, занесённом снегом. Холод лютый, ветер воет так, что душу выстужает. Иван самокрутку крутит, дым пускает и говорит:
— Холодно, Димка, как в могиле, верно?
— Да уж, батя, — отвечает Дмитрий. — С каждым днём всё промозглее, всё безысходней.
Иван помолчал, хмуро вгляделся в темноту и молвил:
— Слыхал я, за лесом деревня есть. Там церковь стоит, заброшенная давно.
— Ну и что? — спросил Дмитрий.
— Говорят, проклятая она.
— Проклятая? Ты, дед, байки мне сказываешь?
— Не байки, Димка. Старики шепчутся: в той церкви картина висит. С женщиной.
— С женщиной? Что в том дивного?
— А то, что глянешь в глаза ей — и разум теряешь. Видения терзают, с ума сходишь, а следом — пропадаешь. Ни белые туда не возвращались, ни наши.
Дмитрий лишь усмехнулся:
— Может, бандиты там засели да людей грабят?
— И такое было, — кивает Иван. — Но люди пропадали ещё до них. И бандиты те… тоже сгинули.
Помолчали. Дмитрий наган свой чистит, а Иван всё на лес глядит, будто решает что‑то в глубине души. Потом и говорит:
— А вдруг там, в церкви, выход из всех наших бед? Или хотя бы… забвение?
— Завтра снова в бой, — вздохнул Дмитрий. — Вот где и забвение сыщешь.
— Может, и так, — усмехнулся Иван. — Но ты подумай, Димка. Если хоть толика правды в том есть… то стоит проверить.
И уговорил. Пошли они ночью в ту церковь.
— Я вот это место отчётливо вижу, ребятки, — дядя Вася помолчал, подбросил веток в костёр, и пламя взметнулось ярче, осветив его морщинистое лицо с живыми, чуть прищуренными глазами. Он провёл ладонью по гладко выбритым щекам, поправил сбившуюся прядь седых волос и продолжил: — Вижу, как они бредут по снегу, ветер им в спину толкает, будто не пускает, будто сама земля их отгоняет. Страшно, конечно, но любопытство сильнее страха.
Приходят. Церковь разрушенная, снегом занесённая, словно её саму время забыло. Внутри — полумрак, свет сквозь разбитые окна пробивается, пыль золотистая в воздух поднята, руины кругом. Морок, одним словом.
— Как будто здесь сама смерть поселилась, — шепчет Дмитрий.
— Да уж, — отвечает Иван. — Грабёж, запустение… Но где картина?
Озираются, дрожат от холода. Дмитрий спичку зажигает — она выхватывает из тьмы стены. И видит: у самого алтаря висит старая, потрескавшаяся картина. На ней — женщина: молодая, прекрасная, но в глазах её что‑то странное, завораживающее и пугающее. Взгляд, кажется, прямо в душу проникает, до самого дна.
— Вот это… Она? — выдыхает Дмитрий.
— Да, — шепчет Иван. — Не смотри в глаза…
Дмитрий смотрит. Сначала просто разглядывает, а потом… взгляд его меняется, стекленеет. Бледнеет он, дышит тяжело, прерывисто.
— Что… что это такое… — шепчет.
— Димка, что с тобой? — встревоженно спрашивает Иван.
А Дмитрий вдруг вскрикивает, хватается за голову, глаза закатывает.
— Вижу… вижу… она… зовёт…
Перед ним — вихрь цветной, картины мелькают: странные ритуалы, искажённые лица, реки кровавые. Шёпот в голове звучит, прямо в мозг впивается.
— Димка, держись! Очнись! — кричит Иван.
Но Дмитрий его отталкивает. Лицо искажается, улыбка зловещая кривится. А Иван чувствует — и у него в голове шум, зрение двоится, мир плывёт. Видит он призрачные фигуры в углах, слышит смех жуткий, ледяной.
Бросается Иван к выходу:
— Бежим! Бежим отсюда!
Но ноги не слушаются, будто свинцом налиты, будто сама земля держит. Падает он. Поднимает голову — а перед ним женщина с картины стоит, живая, глаза горят безумием, в них — бездна.
— Нет… Этого не может быть… — шепчет Иван.
Женщина руку протягивает, пальцы длинные, костлявые. Смех жуткий вырывается из пустоты. А рядом Дмитрий поворачивается — уже не человек, глаза пустые, как у куклы. Обломок кирпича в руке держит.
— Она зовёт… Ты должен остаться… — говорит.
Иван кричит, пытается отползти, но Дмитрий наносит удар. Кровь на снег, тёмная, горячая…
Дядя Вася замолк, потупился, слегка потёр виски пальцами, будто отгоняя наваждение. Парни сидели, затаив дыхание, кто‑то нервно сглотнул.
— Я тут всегда паузу делаю, ребятки, — тихо продолжил дядя Вася. — Вот сижу и думаю: каково это — в такой миг понять, что сказка оказалась правдой, да ещё и такой страшной…
Прошло несколько лет. Идут по снегу два красноармейца. Один оборачивается — вдали церковь заброшенная виднеется, чёрная на белом.
— Странное место, — говорит. — Говорят, там проклято…
— Бред, — отвечает второй. — Суеверия. Забудь.
И пошли дальше. А церковь стоит, занесённая снегом, одинокая, как могила без креста. В ней — вечное забвение.
Дядя Вася медленно поднял глаза на ребят, прищурился в свете костра:
— Вот такая история, ребятки. Говорят, до сих пор там что‑то неладно. Кто близко подойдёт — слышит шёпот, а кто в глаза той женщине глянет — тот уже не вернётся. Так что, если будете на Урале, держитесь подальше от старых церквей в холмах. Мало ли что…
Ветер зашумел в ветвях, костёр треснул, выбросив сноп искр в тёмное небо. Парни переглянулись, кто‑то нервно усмехнулся. Ночь была тёмная, долгая, и в её тишине чудилось, что где‑то вдали, за лесом, всё ещё звучит тот жуткий шёпот…
— Ну что, — подмигнул дядя Вася, — ещё страшную байку рассказать или пора по домам?
Байка № 12.
«Трактор — он как конь, только упрямее»
— А вот ещё, ребятки, расскажу вам, как у нас в колхозе первые тракторы объявились. Да вы садитесь поближе, у костра‑то теплей, да и история долгая, с завитушками.
Дядя Вася достал из кармана помятую пачку «Беломора», ловко вытряхнул папиросу, прикурил от ало тлеющего уголька и, пустив дым в морозный воздух, продолжил:
— Было это, почитай, лет пятьдесят назад. Колхоз наш тогда только на ноги поднимался. До того — лошадьми пахали, да не у всех и лошади‑то водились. А тут — весть: дадут нам тракторы! Народ ликует: техника, прогресс — полегче жить станет!
Привезли. Глядим — ну, братцы, прямо скажем, неказисты. Коробки железные, колёса с шипами, дымят, гудят, трясутся — не то машина, не то чёрт знает что. Но главное — помогают! Землю пашут, возы таскают, сено возят. Одним словом, дело пошло.
Только заводить их — мука была ещё та. Рукояткой крутить надо, а двигатель тяжёлый, норовистый. С первого раза не даётся, со второго — тоже. Бывало, час провозишься — а он ни с места.
Так мы приспособились: соберёмся этак вдесятером, верёвку к рукоятке привяжем, встанем по разные стороны — и ну давай туда‑сюда тягать. Один командует:
— Раз‑два, взяли! Раз‑два, ещё разок!
А трактор — ни в какую. Дымит, фыркает, будто смеётся над нами.
— Да что ж ты, ирод, не заводишься?! — кричит дядя Гриша, красный весь от натуги.
— Да он, поди, выспаться хочет, — шутит кто‑то.
— Ну так разбудим по‑хорошему! — хохочет другой. — Раз‑два, взяли!
И опять тянем. Пот льётся, руки дрожат, ноги подкашиваются. А мороз, бывало, градусов под двадцать — так руки к железу примерзают. Отлипнешь, а на перчатке — дыра.
Дядя Вася затянулся «Беломором», стряхнул пепел в снег и подмигнул ребятам:
— И вот — чу! Что‑то щёлкнуло, заурчало, затряслось.
— Завёлся! — кричит кто‑то. — Завёлся, братцы!
— Ура‑а‑а! — подхватывают все.
Трактор дымит, тарахтит, но работает. Мы стоим, смеёмся, друг друга по плечам хлопаем. Кто‑то шапку в воздух бросает, кто‑то плясать пускается.
— Ну, — говорит бригадир, — теперь‑то мы его каждый день так будить будем. Зато пахать — впятеро быстрее!
А вечером, в избе, за чаем, дед Матвей, старый конюх, вздохнул и молвит:
— Трактор — он как конь, только упрямее. К коню — ласковое слово да морковка, а к трактору — сила да смекалка. Но и он, глядишь, привыкнет, поймёт, что мы ему друзья.
И верно: через месяц‑другой свыклись мы с ними. Научились заводить с полпинка, чинить на ходу, маслом смазывать. А трактористы наши — те вообще с ними шептались, по капоту похлопывали:
— Ну, дружок, не подведи!
И не подводили. Тянули, пахали, возили. Неказистые, шумные, упрямые — а верные. Так и жили: человек — машине, машина — человеку. Вместе землю кормили, вместе хлеб растили.
Дядя Вася докурил «Беломор», аккуратно затушил окурок о каблук сапога и улыбнулся:
— Вот так, ребятки. Техника — она сила, да без рук человеческих — мертва. А с руками да с умом — и трактор заведётся, и поле вспашется, и жизнь наладится.
Ветер шумел в ветвях, костёр трещал, бросая искры в тёмное небо. Парни переглядывались, кто‑то тихо сказал:
— А ведь верно, дядя Вася: без труда и трактор не заведёшь…
— Вот‑вот, — подмигнул дядя Вася. — И в старину так было, и сейчас так. А хотите, ещё про то, как первый комбайн в колхозе встречали, расскажу?
Байка № 13.
«Чудо заморское»
— Ну что, ребятки, коль про тракторы вспомнили, расскажу‑ка я вам, как к нам в колхоз первый комбайн пожаловал. Да вы подкиньте дровишек в костёр, устраивайтесь поудобнее — история долгая, с крутыми поворотами.
Дядя Вася вытянул из кармана помятую пачку «Беломора», ловко вытряхнул папиросу, прикурил от алого уголька и, пустив сизый дым в морозный воздух, продолжил:
— Было это году в пятьдесят третьем, а может, и в пятьдесят четвёртом. Лето стояло — хоть плавь: пекло, пшеница на полях колосилась — загляденье! А убирать‑то всё по старинке: серпами да косами. Руки к вечеру — чужие, спина не разгибается. И тут — весть: дадут нам комбайн!
Народ в селе загудел: что за зверь такой — комбайн? Одни бают — машина, что сама жнёт, молотит и веет. Другие — что байка это, не бывает такого чуда. Старики качали головами: «Да как же она сама? Без души, без сердца? Чай, не живое!»
Привезли его на платформе. Огромный, бордового цвета, с отливом, будто спелый гранат на полуденном солнце. Блестит, новенький, краска ещё пахнет — смолою да железом. Мы вокруг стоим, глазеем: кто колесо потрогает, кто по кабине постучит, кто решётку охлаждения погладит. Моторист Ваня, парень сметливый, сразу полез внутрь — рычаги, кнопки изучает, бормочет что‑то под нос.
— Ну‑ка, — говорит бригадир, голосом режет тишину, — давайте пробовать. Пшеница перестоит — осыплется, вся работа прахом пойдёт.
Завели комбайн. Ваня сел за рычаги, проверил подачу топлива, остальные — кто в поле снопы поправлять, кто мешки под зерно готовит.
— Поехали! — кричит бригадир, и голос его летит над полем.
Комбайн вздрогнул, заурчал мотором, задрожал корпусом, жатка заходила ходуном… Тронулся с места медленно, будто пробуя почву, потом набрал ход. Пшеница под ножи валится, зерно в бункер сыплется, солома сзади клубится. Мы стоим, рты пораскрывали — глазам не верим.
— Да он и впрямь сам всё делает! — крикнул кто‑то.
— Чудо заморское! — крестится баба Марфа, и крест её ложится широко.
— Не чудо, — смеётся бригадир, — а наука! Наши руки, наша смекалка.
Да не всё гладко пошло. Через час — стук, скрежет, комбайн встал как вкопанный. Ваня выскочил, откинул крышку моторного отсека, заглянул внутрь — там какой‑то механизм заклинило.
— Эх, — вздохнул бригадир, — без рук человеческих и эта машина — груда мёртвого железа. Ну‑ка, мужики, разбираемся!
Собрались мы вокруг. Кто гаечный ключ подаёт, кто масло льёт, кто совет даёт. Ваня возится, пот со лба утирает, то крышку опустит, то снова откинет, чтобы лучше разглядеть неполадку. Дядя Семён, старый механик, покряхтел, бороду погладил да и говорит:
— Тут, ребятушки, винт ослабить надо да пружину подправить. А ещё, гляжу, фильтр воздушный забился — вот мотор и задыхается, как конь на бегу. Да и ремень привода ослабел — его подтянуть надобно.
Ваня кивнул, принялся крутить гайки, ловко орудуя инструментами. Через полчаса всё поправили.
— Ну, — говорит Ваня, — теперь точно пойдёт!
Завели снова — работает! К вечеру полполя убрали — впятеро быстрее, чем серпами.
Вечером собрались все у конторы. Бригадир говорит, и голос его тёплый, как от печи:
— Завтра с утра — снова в поле. А сегодня — честь по чести: спасибо машине, да и себе поклониться не грех. Без наших рук она бы и с места не сдвинулась.
А дед Матвей, старый конюх, усмехнулся в усы и молвил:
— Помню, в мои годы тоже новшества пугали. А потом привыкли. Комбайн — он как конь молодой: силы много, да ума мало. Научим, приручим — будет нам верный помощник. А коль не приручим — так и останется железной грудой.
И верно: за неделю мы к нему привыкли. Научились настраивать, чинить, маслом смазывать да ласковым словом подбадривать. Ваня, моторист, с ним уже по имени:
— Ну, дружок, не подведи сегодня! Давай, красавец бордовый, жни да вей, не ленись!
К осени весь урожай убрали. Колхозники довольные ходят: спина цела, руки не стёрты до мозолей, зерно в амбарах золотом переливается. А комбайн стоит во дворе, блестит на солнце — гордость наша. Бордовый, как спелый мак, нарядный, мощный. Крышка моторного отсека аккуратно закрыта, решётка охлаждения протёрта — любо‑дорого глядеть, душа радуется.
Дядя Вася затянулся «Беломором» до хрипоты, стряхнул пепел в снег и подмигнул ребятам:
— Вот так, ребятки. Техника — она сила, да без головы да рук рабочих — мертва. А коли вместе возьмёмся — и поле уберём, и хлеб испечём, и жизнь наладим. Так‑то.
Ветер шумел в ветвях, костёр трещал, бросая искры в тёмное небо, словно звёзды зажигал на земле. Парни переглядывались, кто‑то тихо сказал:
— А ведь верно, дядя Вася: машина машиной, а без людей — никуда…
— Вот‑вот, — подмигнул дядя Вася, и в глазах его заплясали огоньки. — И в старину так было, и сейчас так. Ну что, ещё байку или пора по домам? Время‑то к ночи, а завтра — снова за дело. Доброй вам ночи, ребята!
Байка № 14
«Пари»
Сидели мы как‑то на завалинке — я, дядя Вася да Мишка, парень шустрый, как ртуть. День стоял знойный, солнце пекло немилосердно, а в магазин как раз завезли лимонад «Буратино» — в тяжёлых зелёных бутылках, с жестяной пробкой. Мишка допил свою до дна, поставил пузырь на колено, облизал губы и выдохнул:
— Ух, вкуснятина! Эх, ещё бы одну…
Дядя Вася — с серебряной проседью в волосах и лучистыми, с хитринкой глазами — глянул на пустую бутылку, прищурился и подмигнул:
— А ну‑ка, Мишка, кто смелый? Спорим на спичку — разобьёшь бутылку на камн(-е, -и)? Награда — одна спичка. Ну что, берёшься?
Мишка, не раздумывая ни секунды, выпалил:
— Да запросто! На камне разобью — вот увидишь!
Положил бутылку на плоский серый валун у забора, размахнулся, стукнул — она вдребезги, осколки брызнули во все стороны.
— Готово! — гордо вскинул подбородок Мишка.
А дядя Вася спокойно, без тени насмешки, отвечает:
— Разбилась‑то разбилась, да только не на камни, а на стёкла! Ты ж обещал «на камне», а я просил «на камни». Условие не выполнено. Спор мой — спичка моя!
Мишка только руками развёл:
— Опять ты, дядя Вася, со своей старой шуткой! Ну, на, бери спичку.
Только он это сказал, как из калитки выглянула тётя Дуня, соседка:
— Василий Дмитрич, а Василий Дмитрич! Ты ж обещал помочь мне с грядками — картошку окучить. Время‑то идёт, солнце вон уже высоко!
Дядя Вася махнул рукой, улыбнулся ласково:
— Сейчас, Дуня, минуточку! Дай мальцов позабавить маленько. Вот закончу — и приду, слово даю.
Тётя Дуня покачала головой, улыбнулась и скрылась за калиткой.
Тут из‑за угла дома вынырнул Петька — парень поумнее, с такой же бутылкой «Буратино» в руках. Услышал спор, хмыкнул:
— Да как же её на камни разбить? Она ж стеклянная. При разбивании получится стекло, а не камни. Никак не выйдет.
Дядя Вася усмехнулся в усы, по‑доброму:
— А я говорил не «на камни», а «на камне»! Вот, смотри…
Взял пустую бутылку Петьки, положил на камень да как стукнет — она и разлетелась на звонкие осколки.
— Видишь? Разбилась на камне! Спор мой, спичка моя!
Петька головой покачал:
— Эх, опять попался! Твоя взяла, дядя Вася.
В стороне мялся Ванька — самый нерешительный из ребят. Он едва отпил из своей бутылки, смотрел на споры и переминался с ноги на ногу:
— Не‑е, дядя Вася, не разобьётся она на камне, наверное… Камень‑то твёрдый, отскочит ещё.
Дядя Вася мягко, по‑отечески, говорит:
— А я говорю, что разобьётся! Положи и ударь — вот увидишь.
Ванька пожал плечами, нехотя положил бутылку на камень, стукнул хорошенько — она и рассыпалась, сверкнув на солнце.
— Ну, — говорит, — разбилась.
А дядя Вася хлопает его по плечу:
— Вот видишь — разбилась! Спор мой, спичка моя!
Ванька рассмеялся:
— И меня поймал! Ну, держи спичку, дядя Вася.
Вдруг из‑за сарая выскочил Гришка, соседский мальчишка, что до этого прятался и подслушивал. В руках у него тоже блестела бутылка «Буратино». С важным видом он заявил:
— А я смогу! Разбить бутылку на камни — раз плюнуть!
И тут снова голос — на этот раз бабушка Дарья из‑за забора:
— Дмитрич, миленький, помоги‑ка мне забор подправить до обеда! Время‑то идёт, а ты всё на завалинке сидишь!
Дядя Вася обернулся, улыбнулся тепло:
— Дарья Ивановна, дай ещё пять минуточек! Видишь, с ребятами забавляемся. Сейчас закончу — и приду, вот те крест!
Бабушка Дарья вздохнула, но улыбнулась в ответ:
— Ну смотри, Дмитрич, чтоб без фокусов! Да не замучай мальцов‑то, пусть побегают, поиграют.
Дядя Вася повернулся к Гришке:
— Договорились. Давай, действуй.
Гришка с победным видом положил бутылку на камень и как даст по ней палкой — она взорвалась стеклянным фейерверком.
— Готово! — крикнул он. — Разбил бутылку на камни!
Дядя Вася подошёл, поглядел на осколки и добродушно расхохотался:
— Молодец! Разбилась‑то разбилась, но не на камни, а на стёкла! Ты обещал «на камни». Условие не выполнено. Спор мой — спичка моя!
Гришка сначала надулся было, а потом и сам рассмеялся:
— Ну и ловкач вы, дядя Вася! Опять всех перехитрили. На, держите спичку.
Собрал дядя Вася четыре спички, сложил их рядком и говорит:
— Вот так, хлопцы. Язык — он штука хитрая. Одно слово — а два смысла. Слушайте внимательно, да не торопитесь отвечать!
Мы все на завалинке хохочем, а Мишка подаёт дяде Васе новую бутылку «Буратино»:
— Ну‑ка, дядя Вася, а сможете сами разбить её на камне?
Дядя Вася только рукой махнул и подмигнул:
— Мне‑то зачем? Я уже выиграл! А вы вот — учитесь на своих ошибках.
И подмигнул нам так хитро, но по‑доброму, что мы опять покатились со смеху.
С тех пор, как кто‑то начинает хвастаться, у нас в деревне говорят: «Смотри, а то дядя Вася тебя на спичку подловит!»
ПРОДОЛЖЕНИЕ: https://dzen.ru/a/af2dUsgqjRTyfILF?share_to=link