Байка № 7.
«Волшебство плевка»
— А вот ещё случай был, ребятушки, — дядя Вася поправил кепку, подкинул в костёр сухую ветку и улыбнулся, глядя на пляшущие языки пламени. Искры взметнулись в синеву сумерек, а дым поплыл тонкими струями, смешиваясь с вечерней прохладой. — Про нашего Гришку, тракториста. Уж такой он был мастер — любой трактор в руках оживит. Да только с удачей у него как‑то не складывалось…
Как‑то раз приходит ко мне Гришка — бледный, глаза красные, держится за голову, весь какой‑то серый, измятый, будто его самого по пашне протащили.
— Дядь Вась, выручай! — голос у него дрожит, а руки так и мечутся, не знают, куда деться. — Трактор опять капризничает — то заводится через раз, то глохнет на ровном месте. А сегодня утром — гляжу, гусеница слетела! И это перед самой пахотой — бригадир уж на меня косо смотрит. Не иначе, сглазили!
Я глянул на него и сразу понял: с вечера, видать, крепко посидели. Но улыбку удержал, Гришку не осадил, а только выслушал до конца, успокоил и с самым серьёзным видом пообещал открыть одно старое средство против сглаза…
— Средство? — глаза у Гришки загорелись.
— Да простое, — говорю, стараясь не рассмеяться. — Надо пойти на перекрёсток дорог, встать посередине и плюнуть в четыре стороны. При этом громко сказать: «Плевок в сторону — неудачу прочь!» Тогда всё наладится.
— И это… правда помогает? — недоверчиво переспросил Гришка.
— Ещё как! — киваю я, едва сдерживая смех. — Мои дед и прадед так делали — и всегда удача возвращалась! Да и похмелье, говорят, проходит — двойная польза!
Ну, делать нечего. Пошёл Гришка к перекрёстку. Я потихоньку за ним — посмотреть, что будет. Гришка доходит до перекрёстка, встаёт в центре, глубоко вздыхает… и начинает старательно плевать во все четыре стороны.
— Плевок на север — неудачу прочь! — громко произносит он, целясь в сторону леса. — Плевок на юг — неудачу прочь! Плевок на восток… на запад…
При этом он так старательно целится, что чуть не теряет равновесие — еле на ногах держится. Я уже не выдержал — согнулся от смеха за кустами. Гришка меня заметил, покраснел:
— Дядь Вась, ты что, издеваешься?
— Да нет, Гриш, — вытирая слёзы смеха, говорю я. — Просто понял: удача, брат, не в плевках, а в руках умелых да в голове светлой. Да и похмелье лучше водой лечить, а не ритуалами. Давай‑ка лучше трактор посмотрим — наверняка там гайка ослабла или свеча засорена.
Мы подошли к трактору — тот и правда выглядел неважно: гусеница валялась в грязи, из‑под капота валил дым. Дядя Вася ткнул пальцем в провод:
— Вот, Гриш, видишь? Контакт отошёл. А гусеницу ты сам натянешь — я тебе покажу.
Гришка, уже посмеиваясь над собой, взялся за работу. Через час трактор завёлся с первого раза.
— Вот видишь, — сказал дядя Вася, вытирая руки ветошью, — не в плевках дело, а в гаечном ключе да трезвой голове!
На следующий день по деревне пошли слухи про «плевок на удачу». Дядя Вася встречает бабку Марфу:
— Дядь Вась, — кричит она, — а правда, что ты Гришке рецепт от сглаза дал?
— Правда, — подмигивает дядя Вася.
— А мне подскажешь? У меня куры перестали нестись!
— Конечно, — серьёзно кивает дядя Вася. — Встань на перекрёстке, плюнь в четыре стороны и скажи: «Плевок — курам в гнездо, чтобы неслись!»
Бабка Марфа так и сделала — под хохот всей деревни. А вечером пришла к дяде Васе:
— Ну и шутник ты! Зато куры на следующий день и правда нестись начали — видать, от стыда за мой вид на перекрёстке!
С тех пор в деревне появился шуточный обычай: если что‑то не ладится, мужики идут на перекрёсток и делают «ритуал удачи» — но не всерьёз, а ради смеха.
Однажды бригадир, когда комбайн застрял в поле, махнул рукой:
— Всё, братцы, вызывайте дядю Васю — пусть научит, как плевками технику чинить!
Все расхохотались, а дядя Вася, подмигнув, достал инструменты:
— Плевки — это хорошо, но гаечный ключ надёжнее!
Гришка после этого случая стал осторожнее относиться к советам — но не потерял чувства юмора. Теперь, когда кто‑то начинал жаловаться на «сглаз», он важно поднимал палец:
— Стой! Я знаю рецепт! Перекрёсток, четыре плевка, слова волшебные…
— Да ну тебя, Гриш! — махали руками односельчане.
— Ладно, — смеялся он. — Тогда просто пойдём посмотрим, где гайка ослабла.
Дядя Вася допил чай, подкинул в костёр последнюю ветку:
— Вот так, дружки. Жизнь она, как тот трактор: иногда глохнет, гусеница слетает, а то и вовсе кажется, что кто‑то сглазил. Но стоит только руки приложить, голову включить — и всё наладится. А всякие ритуалы… — он подмигнул, — они для смеха хороши, да для баек у костра. Главное — друг друга не подводить, помогать да над собой посмеиваться уметь.
Над деревней плыла тишина, только костёр потрескивал, да где‑то вдалеке лаяла собака. Парни переглядывались и улыбались, а дядя Вася знал: эта история запомнится надолго — и не раз ещё вызовет смех у костра.
Байка № 8.
«Связующие нити»
— Слушайте, ребятушки, историю, от которой у меня до сих пор мороз по коже, — начал дядя Вася, поправляя фуфайку и вглядываясь в пляшущее пламя костра. — Было это в войну. Я тогда на фронте был, далеко от родной деревни.
Ночами в окопах лежишь — и всё дом вспоминаешь: двор наш, печь, голоса братьев и сестры… В ту ночь, о которой речь, я был в бою — мы наступали, брали высотку. Огонь плотный, пули свистят, земля дрожит. Помню, как вдруг острая боль пронзила ногу, я упал… А дальше — госпиталь, операция, костыли.
Вернулся я домой уже после Победы — на одной ноге, но живой. И вот как‑то вечером сидим мы с Шуркой, братом моим, на крыльце. Он тогда ещё совсем мальцом был — лет тринадцать, не больше. Сидим, глядим на закат, молчим. А он вдруг и говорит:
— Вась… а ты знаешь, что с нами в ту ночь случилось, когда ты ногу потерял?
— Какую ночь? — не понял я.
— Да ту самую! Когда тебя ранили.
И рассказал он мне такую историю…
В ту ночь все они были дома — братья, сестра и мать. Изба, печь, половицы… Глубокая ночь, все спят: кто на лавке, кто на печи, кто в люльке. И вдруг — разом, будто по команде, просыпаются. Подняли головы, переглянулись в полутьме, чувствуя, что произошло что‑то странное, будто сама земля вздохнула, а воздух сгустился в тревожный кисель, да так, что дышать стало трудно.
И в тот же миг над головой — «вжжж»! — по потолку прошла огненная полоса, яркая, как раскалённый прут, и осветила комнату на мгновение. Все замерли, затаили дыхание.
А следом — вторая полоса. Но она дошла лишь до середины потолка и вдруг оборвалась, растаяла в воздухе, оставив после себя лишь слабый запах гари и дрожь в сердце.
— Что это?.. — прошептала мать, крестясь. — Господи, помилуй…
Дети сидели, прижавшись друг к другу, глаза большие, испуганные. Так и досидели до рассвета, кутаясь в одеяла, слушая, как за окном постепенно просыпается деревня: петух прокричал, заскрипели колодезные журавли, где‑то замычала корова.
Рассвет только занимался: первые лучи солнца, нежные и розоватые, заглянули в окна, окрасив подоконники в тёплый цвет, а половицы — в длинные золотистые полосы. Шурка, самый шустрый из братьев, вышел во двор и замер на мгновение, вдыхая утреннюю свежесть. Воздух был чист и прозрачен, пахнул влажной землёй, прошлогодними листьями и чуть‑чуть — дымом от вчерашней печи.
Над старым колодцем ещё висел лёгкий туман, клубился, словно живое существо, и медленно таял в первых лучах. В кустах заскрипели первые воробьи — их резкие, бодрые голоса нарушили предрассветную тишину. Один из них, самый нахальный, бойко прыгал у крыльца, то и дело наклоняя головку набок, будто нарочно дразня. Пёрышки у него топорщились, глазки‑бусинки блестели, а короткий хвост подрагивал в такт прыжкам.
Шурка усмехнулся, невольно залюбовавшись птичьей суетливостью. Поднял с земли небольшую щепочку, взвесил в руке — та оказалась лёгкой, чуть шершавой на ощупь. В памяти всплыло, как отец учил его меткости: «Целься спокойно, бросок — резкий, уверенный». Мальчик прищурился, на мгновение замер — и, не думая, метнул в воробья. Движение вышло лёгким, привычным, по‑мальчишески азартным: рука сама знала, что делать.
Щепочка мелькнула в воздухе — и угодила прямо по ножке птички. Воробей заверещал, завалился на бок, затрепетал крыльями, пытаясь подняться.
Шурка замер, глаза расширились от ужаса:
— Мам! Мам, я нечаянно!..
Мать выбежала, подхватила птичку, покачала головой:
— Ох, Шурка… Ну что ж ты…
Воробья завернули в тряпочку, положили в коробку — думали, оправится. Но к вечеру птичка затихла.
А через несколько дней в дом постучали. Мать открыла дверь — на пороге стоял почтальон. В руках — повестка из военкомата. Дрожащими руками мать взяла конверт, распечатала. В нём — короткая строка: «Рядовой Василий … числится раненым, потерял ногу. Находится в госпитале, идёт на поправку».
Все замерли. Мать перекрестилась, слёзы покатились по щекам. Она молча опустила повестку, посмотрела в окно, на двор, где ещё стояла коробка с воробьём.
— Значит, — тихо произнесла она, — та огненная полоса… первая — это он был, на фронте. А вторая… вторая оборвалась здесь. В тот самый миг, когда ногу потерял. И воробей… — она запнулась, голос дрогнул. — Он ведь тоже… в ту же минуту. Как будто часть тебя сюда перекинулась, да оборвалась вместе с полосой.
Я слушал Шурку, и волосы у меня на затылке шевелились. Получается, в тот самый миг, когда меня ранило, дома произошло вот это… Связь какая‑то, что ли?
— И ты всё это время молчал? — спросил я брата.
— Да боялся, — признался Шурка, опустив глаза. — Думал, не поверишь. Да и сам не знал, что думать. Но теперь‑то вижу — правда это.
Дядя Вася помолчал, подкинул в костёр ветку. Пламя вспыхнуло ярче, осветило его лицо с глубокими морщинами, шрам на щеке, спокойную улыбку.
— Вот так, дружки. Бывает, что случайность — она не случайность вовсе. Бывает, что связь между людьми — она сильнее расстояний, сильнее войны. И не только между людьми… Природа тоже чувствует. Воробей тот — он как зеркало был. А огненные полосы — как нити, что нас соединяли через сотни вёрст. Видите, как всё устроено? Душа родного человека — она как маяк. Даже если он далеко, даже если вокруг огонь и дым — она светит, бьётся в такт с твоей, предупреждает, оберегает. Главное — уметь слушать, чувствовать эту связь. Тогда и беда отступит, и удача придёт, и всё наладится. Главное — друг друга помнить, любить да верить.
— Поняли, ребятня? — подмигнул дядя Вася. — Вот и славно.
Над деревней плыла тишина, только костёр потрескивал, да где‑то вдалеке лаяла собака. Парни сидели молча, думая о чём‑то своём, а дядя Вася улыбался — знал, что эта история запомнится надолго.
Байка № 9.
«Вещий сон»
— Знаете, ребятки, дядю Матвея? — начал дядя Вася, поправляя фуфайку и всматриваясь в догорающий закат. — Тот самый, что в соседней деревне живёт, пасеку держит, мёд на весь район — первый сорт. Так вот, поведал он мне однажды историю — до сих пор мороз по коже пробирает.
Было это в сорок втором. Матвей тогда в тылу на полях гнул спину — пахал, сеял, хлеб растил для фронта. На войну его не взяли: рука с детства плохо сгибалась. А кому в деревне оставаться? Надо ж кормить армию, кормить страну…
Жили они все в своей избе, а работали от зари до зари: бабы, старики, подростки — все в поле выходили. Раз в месяц Матвей мог ненадолго отлучиться — проведать дальних родственников, хоть денёк передохнуть. И вот, перед самой такой отлучкой, приснился ему сон диковинный.
Сидит он будто у себя дома, за столом. Мать пироги печёт, сестра воду из колодца несёт, а отец его — седой, с морщинами у глаз — на лавке сидит, трубку покуривает. Все такие живые, весёлые, словно и не было войны. И вдруг отец трубку откладывает, смотрит на него в упор и говорит:
— Матвей, берегись воды. Не ходи к реке, не переправляйся, не стой у берега. Вода беду принесёт.
Матвей хотел спросить: что за беда? — да тут и проснулся.
Сон этот из головы не шёл весь день. Да ещё и погода выдалась — весна в разгаре, реки разлились, мосты посносило. Но как не сходить к родне? Мать ждёт, сестра пишет, что скучает… Собрался Матвей и пошёл.
Дорога вилась вдоль реки. Течение — силища, вода мутная, бурлит, льдины ещё попадаются. Глядит — мужики из соседней деревни мост ладят, хотят переправиться.
— Эй, Матвей! — кричат. — Давай с нами, подсоби!
А у него в голове — отцовы слова: «Берегись воды…»
— Нет, — отвечает. — Я лучше в обход, через лес.
Те посмеялись: мол, чего боишься? — да и пошли дальше.
Матвей свернул в лес. Путь длиннее, зато спокойнее. Идёт, думает о своём — и вдруг слышит крик! Выбегает к реке, а там… Мост рухнул под мужиками, вода бурлит, людей уносит. Двое выплыли, а третьего так и не сыскали.
Вернулся Матвей в деревню, рассказал всё соседям. Те только головами качали:
— Вещий сон, выходит. От смерти тебя отец уберёг.
А через месяц получает Матвей письмо от матери. Пишет: «Сынок, отец твой в марте преставился. В тот самый день, когда ты в деревню ходил».
Матвей сел, перечитал письмо. Март… Тот самый день! Выходит, в ту ночь отец ему и приснился — неспроста, а предупредить. В последний раз дух его к сыну пришёл, через сотни вёрст, через лес и реку — чтобы уберечь.
Рассказал Матвей всё это ребятам, а бригадир Иван Ильич только вздохнул:
— Вот она, сила родства. Отец твой хоть и умер, а душу свою к тебе послал. Чтобы спасти.
Дядя Вася помолчал, подкинул в костёр сучьев. Пламя взметнулось, осветило его лицо с глубокими морщинами, шрам на щеке, спокойную улыбку.
— Вот Матвей мне эту историю и поведал, — продолжил он. — И знаете, что меня больше всего поразило? Что связь между родными не рвётся ни смертью, ни расстоянием. Она как нить — тонкая, да крепкая. И если сердце открыто, если слушать умеешь — она тебя проведёт, убережёт, подскажет.
— Помните, парни, — добавил дядя Вася, — родные — они всегда рядом, даже если далеко. И если беда — они тебя услышат. Главное — верить и сердцем чуять. Как в той истории про огненную полосу… Помните? Вот и тут то же самое — душа родного человека сильнее любых расстояний. Даже если ты на фронте, а они в тылу — связь не рвётся. Мы все одной крови, одной земли, одной судьбы.
Над лесом плыла тишина, только костёр потрескивал да где‑то вдалеке ухала сова. Парни сидели молча, каждый думал о своих близких: о том, как они далеко или близко, живы или нет… а может, всё равно рядом.
Байка № 10.
«Дал тягу…»
— А вот ещё про Фому, — усмехнулся дядя Вася, стряхивая пепел с трубки и подмигивая парням у костра. — Все его знали: руки золотые, да голова… своеобразная.
Раз позвали его печь класть в новой избе у Марьи Петровны. Пришёл Фома, осмотрел место, хмыкнул:
— Ну, дело привычное. К вечеру будет вам печь — и пироги печь, и греться.
Взялся за работу: кирпичи — ровненько, раствор — как сметана густой, углы — по ниточке. Хозяева глядят — радуются: мастер, видно, настоящий!
К вечеру печь готова. Фома отступил, вытер пот со лба:
— Готово, Петровна! Завтра затопим — будет тепло да уютно.
— Ох, спасибо, Фома! — захлопала в ладоши хозяйка. — Уж и не чаяла, что так ладно выйдет.
Назавтра утром затопили печь. И вдруг — беда: дым валит в избу, глаза ест, кашляют все, хоть на улицу беги! Тяги нет никакой.
Выбегает Марья Петровна во двор:
— Фома! Фома, иди сюда! Печь‑то дымит, весь дым в дом!
Приходит Фома, заглядывает в топку, почесал затылок:
— А, ясно. Тяги нет. Ну, это дело поправимое.
— Так что ж делать‑то? — волнуется хозяйка. — Исправь, сделай милость!
— Да я ж говорю: тяги нет. А я её дам. Сейчас дам. Только вы тут за печкой присмотрите, чтоб не погасла, пока я… э‑э… дам тягу.
— Хорошо, хорошо, — закивала Марья Петровна. — Мы присмотрим, только скорее возвращайся!
Фома кивнул, важно выпрямился и не спеша вышел из избы. Хозяева стоят, ждут — глядят в печь, следят, чтоб огонь не погас.
Ждут час — Фомы нет. Ждут два — не идёт.
— Что‑то долго он с тягой возится, — хмурится муж хозяйки.
— Да уж, — вздыхает Марья Петровна, — пойду посмотрю, где он там…
Выходит во двор — а Фомы и след простыл.
— Да он же… он же тягу дал! — всплеснула руками хозяйка.
Искали его всем селом — без толку. К вечеру узнали: укатил Фома на ярмарку в соседнее село.
— Ну и мастер! — качает головой староста. — Обещал тягу дать — и дал. Только не для печи, а от нас!
А через два дня возвращается Фома — виноватый, но бодрый.
— Ну что, Петровна, — говорит, — показывай свою печь. Виноват, признаю: сгоряча убежал. Да только я сам всё исправлю, слово мастера!
Залез Фома на крышу, поковырялся в трубе — и достаёт… свою старую фуражку!
— Вот ведь напасть… — краснеет Фома. — Видите ли, накануне я… э‑э… отдыхал чуток. С похмелья, признаться, утром печь проверял, да фуражку в дымоход и сунул — чтоб, значит, не мешала. Да и забыл про неё!
— Ах ты, шутник! — всплеснула руками хозяйка. — Так это твоя фуражка всю тягу перекрыла?!
— Она самая, — вздыхает Фома. — Ну да ничего, сейчас всё будет в порядке.
Переставил колпак, прочистил дымоход, проверил под. Затопили снова — дым ровно в трубу уходит, тяга отличная, в доме тепло и чисто.
Марья Петровна вздохнула с облегчением:
— Ладно, Фома, прощаю. Но впредь без фуражек в дымоходе, ладно?
— Обещаю! — серьёзно кивает Фома. — И больше никакой тяги без дела!
Дядя Вася рассмеялся, подкинул в костёр ветку:
— С тех пор в деревне и пошла поговорка: «Фома тягу дал» — когда кто‑то вместо того, чтобы решить проблему, берёт да и сбегает. Но если вернётся и всё исправит — значит, мастер настоящий, хоть и с причудами!
Парни засмеялись, зашумели:
— И что, потом Фома больше так не делал?
— Да вроде нет, — подмигнул дядя Вася. — Говорят, с тех пор фуражку свою на гвоздь вешает, подальше от печей. Зато работу делает на совесть — уж в этом ему не откажешь!
Над деревней опускались сумерки, костёр трещал, бросая искры в темноту, а дядя Вася уже готовился рассказать следующую историю…
ПРОДОЛЖЕНИЕ: https://dzen.ru/a/af2cvUPpZEdkJyU8?share_to=link