Байка № 3.
«Шаткий мост»
Мы сидели на завалинке, в сумерках, когда воздух уже густеет синевой, а тени тянутся длинными пальцами. Зойка, дочка дяди Васи, подбросила в костёр сухих веток — искры взметнулись к небу, словно вспугнутые светлячки, и закружились в тёмном танце. Дед Полин раскурил трубку: дым поплыл сизыми кольцами, таял в вечерней прохладе. Дядя Вася помолчал, глядя на огонь — тот метался в его глазах рыжими всполохами, — потом начал глухо, будто издалека:
— А вот ещё случай был… на войне. Днепр переходили. Тогда я пулемётчиком был.
Зойка подалась вперёд, обхватила колени руками накрепко, словно боялась, что её унесёт ветром:
— Пап, а ты плавать умел?
Дядя Вася усмехнулся — усмешка вышла горьковатой, — потрепал её по волосам шершавой ладонью:
— Да какое там… В нашей деревне больших рек не было: так, речушки мелкие, вброд перейти можно. Плавать я и не научился толком.
Дед Полин кивнул, затянулся, выпустил дым:
— На войне всякое бывает. Главное — голова на плечах да смекалка.
— Вот и пришлось смекалку включать, — голос дяди Васи стал твёрже, будто он снова ступил на тот шаткий мост. — Все переправлялись кто как мог: кто на плотах, кто вплавь, кто на подручных средствах. А я глянул на разбитый мост — балки торчат в небо рваными рёбрами, доски кое‑где уцелели, качаются на ветру. И решил: пойду по нему. С балки на балку перебираться, а то и перепрыгивать. Куда деваться?
Он замолчал, потёр ладонь о колено — будто снова ощутил ту дрожь под ногами, тот ледяной озноб, что пробирал до костей.
— Ох, и страшно было… Под ногами — чёрная вода, внизу — глубина без дна, а сверху пули свистят, воздух режут. Ступишь на балку — она качается, стонет, трещит, каждую секунду грозится сбросить. Шаг сделаешь — перекрестишься. И без мата, конечно, не обошлось: сам с собой ругался, чтоб не струсить. «Давай, Васька, — говорю, — не подведи. Родина на тебя смотрит!»
Зойка затаила дыхание:
— И как, перебрался?
— Кое‑как перебрался, — кивнул дядя Вася. — Прыгал, цеплялся побелевшими пальцами, на четвереньках полз там, где шатко. Один раз чуть не сорвался — успел за балку ухватиться, повис над водой, сердце в горле колотилось, как птица о прутья. Но вылез. Дополз до берега на обломанных ногтях, упал на землю лицом в сырую траву — и дышать не могу, а в ушах звон стоит.
Дед Полин вздохнул тяжело, по‑стариковски:
— Значит, судьба тебя берегла.
— Может, и так, — согласился дядя Вася, и голос его дрогнул. — Только когда огляделся… понял, что из всех, кто начинал переправу, осталась лишь горстка. Остальных… положили фашисты. Кто на плотах — те мишенью стали, как утки в пруду. Кто вплавь — тех течением снесло под обстрел, закрутило, утянуло. А я вот по мосту, по балкам — и выжил.
Он помолчал. В тишине было слышно, как шуршит ветер в сухой траве, да где‑то вдалеке прокричала ночная птица.
— После того случая, — тихо добавил дядя Вася, — я понял одну вещь. Смелость — это не когда не страшно. Смелость — это когда страшно до дрожи, до ломоты в висках, а ты всё равно идёшь. И делаешь, что должен. Потому что за спиной — Родина, и она тоже шаткая, как те балки, но её не бросишь. Потому что каждый из нас — как та балка на мосту: хрупкая, зыбкая, а держит других.
Зойка шмыгнула носом, придвинулась ближе, вцепилась в отцовскую руку — тонкую, узловатую, всю в пережитой боли:
— Пап… а ты потом ещё раз так переправлялся?
— Довелось, милая, — вздохнул дядя Вася. — На Висле, ближе к Варшаве. Там и лодки были, и понтоны. Помню, в лодке сидел, весло в руках — а сердце всё равно колотится, будто снова на ту балку ступаю. Вода та же, небо то же… Но тогда я уже знал: страх можно пересилить. Потому что не один — рядом товарищи, за спиной командование, план есть. На Днепре же приходилось самому за всё отвечать — и за себя, и за решение, которое принял.
Дед Полин похлопал его по плечу — коротко, веско:
— Ты и помнишь. И другим напоминаешь. Это главное.
Дядя Вася кивнул, затянулся папиросой. Где‑то за деревней пропел первый петух — скоро рассвет.
— Вот так, ребятки. Война — она не только про пули и атаки. Она — про выбор. Про страх, что свербит под кожей. И про то, что даже на шатких балках можно пройти, если идти с верой и за правое дело.
Над деревней уже совсем стемнело. Где‑то вдалеке заливалась лаем собака — тоскливо, надрывно, — а в небе одна за другой зажигались звёзды, как огоньки надежды, что не гаснут даже в самую чёрную ночь.
Зойка прижалась к отцу, положила голову ему на плечо — доверчиво, по‑детски. А я, слушая эту историю, вдруг осознал, как много испытаний выпало на его долю — и как важно помнить о тех, кто прошёл через войну ради нашего мира.
В тишине слышалось лишь дыхание ночи — мирное, но чуткое, — и далёкий гул земли, которая помнила всё. Которая не забывает.
Байка № 4.
«Жить или умереть!?»
Уже вечерело. Тени от деревьев удлинились, протянулись через луг, будто пытаясь дотянуться до нас. Зойка поправила платок на плечах, дед Полин раскурил трубку, и сизый дым потянулся в прохладный вечерний воздух. Дядя Вася помолчал, глядя вдаль, потом тихо заговорил — и голос его чуть дрогнул:
— А вот ещё случай был… Наступление шло. Мы продвигались вперёд, но немцы крепко держались. И вдруг — взрыв! Меня швырнуло в сторону. Очнулся — лежу на дне воронки. Голова кругом, в ушах звон стоит, будто колокол бьёт без остановки. Нога болит так, что зубы сводит. Подняться не могу — слабость накатывает волной, словно весь воздух из меня вышибло.
Зойка придвинулась ближе. Глаза широко раскрыты, в них — тревога и страх. Она осторожно коснулась его рукава:
— Пап… а что дальше? Ты испугался?
Дядя Вася вздохнул, потёр ладонь о колено, будто снова ощущал ту боль:
— Ещё как испугался, дочка. Лежу, значит, и вдруг слышу — голоса. Немецкие. Фашисты шли по полю и добивали раненых. Сердце в груди так и оборвалось. Что делать? Бежать не могу, стрелять — патронов нет, да и оружие из‑под земли не достать.
Дед Полин нахмурился, выпустил дымное кольцо и хрипло спросил:
— И как же ты решил? В такой‑то ситуации…
— Вот и я так подумал, — продолжил дядя Вася, и голос его стал тише, будто он снова оказался там, в той воронке. — И решил: притворюсь мёртвым. Затаил дыхание, закрыл глаза, весь съёжился на дне, превозмогая боль. Слышу — шаги ближе, ближе… Остановились рядом. Кто‑то пнул землю у самого лица, потом сапог коснулся моего плеча. Я даже не дрогнул — лежал, будто и вправду не живой.
Я не выдержал и вставил:
— Дядь Вась, а если бы они тебя проверили? Ну, скажем, штыком ткнули или ещё что… Как ты не зашевелился?
Дядя Вася сжал кулак, вспоминая:
— Вот тут, парень, самое трудное и было. Понимаешь, лежишь — и каждая жилка в теле кричит: «Поднимись! Отбейся! Беги!» А разум шепчет: «Лежи. Не шевелись. Не дыши». Я тогда мысленно маму вспомнил, её слова: «Дыши, Вась, глубоко, слушай своё дыхание. И вспомни наш дом: печь, лавку у окна, запах хлеба… Там ты в безопасности». Вот я и дышал, и вспоминал… а немецкие солдаты, убедившись, что тут никого нет, пошли дальше — проверять другие воронки.
Зойка затаила дыхание, пальцы её вцепились в подол платья:
— И что потом? Ты сразу пополз?
— Не сразу, — усмехнулся дядя Вася. — Лежал ещё минут пять, боялся пошевелиться. Потом, когда всё стихло, кое‑как выполз из воронки и пополз к своим. Руки дрожат, нога не слушается, а я ползу — и шепчу про себя: «Только бы успеть. Только бы до своих добраться».
Я задумчиво проговорил:
— Получается, любовь и память о близких — вот что нас спасает?
— Получается, так, — кивнул дядя Вася. Любовь и память — они как нить, что через войну ведёт. Я ведь, пока полз, не о ране думал, не о страхе — а о том, как мама у печки хлопочет, как ветер в берёзах за окном шумит… Вот эта нить меня и вывела к своим. Разведчики меня нашли уже почти без сознания, но я знал: я должен выжить.
Потом — в госпиталь. Ногу, правда, спасти не удалось… Но это, дочка, пустяк. Главное — жив остался. И знал тогда: должен жить — чтобы вернуться домой, к вам.
Зойка подняла на него глаза, полные слёз:
— Ты самый смелый, пап! Я так тебя люблю!
Дядя Вася улыбнулся, вытер слезинку с её щеки:
— И я тебя, Зойка. Больше жизни.
Он затянулся папиросой, выпустил дымное кольцо — оно поплыло в вечернем воздухе:
— Вот так, ребятки. Война — она не только про атаки и подвиги. Она — про мгновения, когда решаешь: жить или умереть. И часто победа — это просто остаться в живых, чтобы потом вернуться к тем, кто любит тебя. Чтобы передать память дальше — от отца к дочери, от поколения к поколению.
Дядя Вася потянулся, зевнул:
— Ну что, ребятки, хватит на сегодня. Завтра дел невпроворот.
Зойка подхватила корзинку:
— Пап, а я бабушке расскажу про воронку! Можно?
— Конечно, — улыбнулся дядя Вася. — Пусть и она знает.
Мы пошли в сторону деревни. По дороге Зойка всё расспрашивала отца о войне, а он отвечал, иногда замолкал, вспоминая. Я шёл позади и думал: вот она, связь времён — не в книгах, не в памятниках, а в таких вот разговорах, в словах, что передаются от сердца к сердцу.
Байка № 5.
«Солидоловое повидло»
Мы сидели у поленницы возле старого деревенского дома — вечер окутал деревню сиреневой дымкой, и в окнах соседних изб затеплились уютные огоньки. Дрова пахли смолой и древесной сушью, а от небольшого костра, разожжённого рядом, струилось приятное тепло. Я подбросил сухих веток, Юрка, мой закадычный друг, поёрзал на чурбане, потёр озябшие ладони у пламени, а дядя Вася, попыхивая папиросой, хитро прищурился:
— Случилось как‑то раз со мной такое — до сих пор смеюсь! В госпитале, после ранения.
Юрка подался вперёд, глаза его блеснули в отблесках костра:
— Дядь Вась, а что там случилось?
— Смешно сейчас вспоминать, а тогда было не до смеха, — усмехнулся дядя Вася. — Ногу я потерял на фронте, лежал тогда в палате с другими ранеными. Первое время всё болело, было тяжело и тоскливо. Но люди вокруг попались добрые, умели поддержать, поднять настроение. И вот в эти дни, когда всё казалось таким серьёзным и непростым, со мной произошёл один забавный случай.
— И что за случай? — спросил я, подкидывая в костёр щепку.
— Так вот, — продолжил дядя Вася, — начал понемногу передвигаться на костылях. Однажды гляжу: ходят бойцы по коридору со стаканами — туда‑сюда, туда‑сюда. И возвращаются, а сами облизываются — довольные, словно котов на сметану пустили.
Юрка нахмурился:
— Со стаканами? И облизываются? Странно…
— Вот и я так подумал, — подмигнул дядя Вася. — Приглядываюсь: в стаканах что‑то тёмное, густое. И цвет такой… коричневатый, почти чёрный.
Я кивнул:
— Солидол, что ли?
— Он самый! — рассмеялся дядя Вася. — Сразу вспомнил наши деревенские бочки — старые, засмолённые, в которых в колхозе солидол держали. У них даже запах особый — чуть терпкий, с нотками смолы и машинного масла. Да и стоит бочка в подсобке рядом с инструментами, как у нас на тракторном стане.
— А почему в стаканах? — удивился Юрка.
— Вот и я тогда голову ломал, — продолжил дядя Вася. — Да ещё и консистенция… Не жидковатый, а тягучий — ну прямо как настоящий солидол, которым колёса мажут. Ну, думаю, раз солдаты его едят и облизываются — значит, врачи что‑то прописали. Видимо, солидол помогает, раз все его со стаканами носят!
Юрка прыснул:
— И ты поверил?
— А как не поверить‑то? — развёл руками дядя Вася. — Решил: надо попробовать, раз всем помогает. Прокостылял в коридор, подошёл к бочке, зачерпнул пальцем… и в рот.
Мы с Юркой расхохотались. Я даже слезу утёр:
— Ну и как?
— А вкус, — продолжает дядя Вася, — совсем не тот! Сладкий, густой, ароматный… Оказалось — повидло! Первое повидло в моей жизни!
Юрка вытер слёзы:
— И что было дальше?
— Да надо мной в палате потом все подшучивали, — улыбнулся дядя Вася. — «Вася, — говорят, — ты теперь знахарь: открыл новое лекарство — солидоловое повидло! От боли помогает, от тоски по дому!»
Я хлопнул дядю Васю по плечу:
— Ну, и чему тебя этот случай научил?
— А тому, — подмигнул дядя Вася, — что не всё то, что в бочке, — солидол. Иногда жизнь подкидывает сладкие сюрпризы — надо только не бояться пробовать.
Юрка, всё ещё посмеиваясь, подкинул в костёр щепку:
— Значит, не всё, что похоже на солидол, — солидол?
Все снова расхохотались, а дядя Вася потрепал Юрку по вихрам:
— Молодец, Юрка! Теперь и ты знаешь, где искать сладкое среди машинного масла!
Над деревней сгущались сумерки. Где‑то вдалеке лаяла собака, а в небе уже зажглись первые звёзды, робкие и чистые. Я смотрел на улыбающегося дядю Васю и думал: как же здорово, что даже в самых непростых обстоятельствах он умел находить повод для смеха — и делиться им с нами, словно тёплым угольком из этого костра.
Костёр догорал, рассыпаясь искрами. Они взмывали в воздух, на мгновение вспыхивали в свете пламени — и гасли, унося с собой частичку рассказа. Но сам рассказ оставался здесь, между нами, согревая сильнее, чем огонь.
Юрка зевнул, потянулся:
— Дядь Вась, а ещё что‑нибудь расскажешь? Завтра?
— Конечно, — подмигнул дядя Вася. — У меня баек — как ягод в лесу, на всё лето хватит!
Мы начали собирать вещи. Я оглянулся на угасающий костёр, на дядю Васю, на Юрку — и вдруг отчётливо понял: эти вечера у огня, эти истории, этот смех — вот что останется со мной навсегда. Не просто воспоминания, а что‑то большее: тепло, которое не остынет, даже когда костёр догорит до конца.
Байка № 6.
«Саженцы »
— А вот ещё случай был, ребятушки, — усмехнулся дядя Вася, поправляя полено в костре. Рыжие искры взметнулись в синеву сумерек, а дым поплыл тонкими струями, смешиваясь с вечерней прохладой. — Про нашего Фому, печника. Уж такой шутник — на всю округу славился!
Шёл как‑то Фома домой просёлочной дорогой — солнце уже к закату клонилось, от земли тянуло вечерней свежестью, а в воздухе, густом и медовом, витал запах свежескошенной травы. Фома, он ведь какой: всё норовит что‑нибудь полезное найти. Глядь — у обочины прутики валяются, кто‑то кусты обрезал да не забрал.
— Авось пригодятся, — пробормотал Фома, подбирая несколько штук. — Ну, на частокол, например… Или подпорки для огурцов.
Сунул прутики за пояс, подтянул ремень — и дальше зашагал. Не успел и ста метров пройти, как из‑за поворота Полин, скотник, показался.
— О, Фома! — радостно воскликнул Полин. — Куда путь держишь?
— Да домой, — усмехнулся Фома. — День‑то какой — грех не пройтись!
— И то верно, — кивнул Полин. — Погода — благодать. А это что у тебя? — вдруг заметил он прутики.
Фома глянул на свою находку и, недолго думая, брякнул:
— Да вот… С Украины родственники саженцы яблони прислали. Редкий сорт, между прочим.
— Саженцы? — глаза Полина загорелись. — И что, приживутся?
— Ещё как! — важно кивнул Фома. — Плодоносят на третий год, яблоки — во какие! — и руками развёл, показывая небывалый размер.
— Слушай, — загорелся Полин, — продай один! Будь другом!
Фома сделал вид, что размышляет.
— Ну… — протянул он. — Если по стопочке, то один отдам.
— Идёт! — тут же согласился Полин. — Пошли ко мне, у меня как раз самогончик свеженький!
Ну, направились они к дому Полина. В предбаннике старой бани накрыли нехитрую закуску: солёные огурцы, сало, хлеб. Полин достал бутылку, разлил по стаканам.
— Ну, за саженцы! — поднял стакан Полин.
— За саженцы, — усмехнулся Фома.
Выпили, закусили, ещё по одной… Разговор пошёл живее: про скотину, про печи, про погоду. Полин всё поглядывал на прутики, лежащие на лавке.
— Ты гляди, — наконец сказал он, — уже темнеет. Мне ещё корову доить… Может, по домам?
А Фому уж разобрало веселье. Он хлопнул друга по плечу:
— А давай я тебе все саженцы отдам! Слово дал — слово держу!
— Все?! — глаза Полина расширились от радости. — Да ты что, Фома, это ж…
— Бери, бери, — махнул рукой Фома. — Мне ещё пришлют, не переживай!
Полин аж засветился:
— Ну, тогда ещё по одной — за щедрость!
Выпили ещё. Фома, довольный своей шуткой, попрощался и зашагал домой, посмеиваясь в усы. Полин остался в предбаннике, бережно перебирая прутики и прикидывая, где их лучше посадить.
На следующий день всё село знало: Полин купил у Фомы саженцы яблонь с Украины. Кто‑то сочувственно качал головой, кто‑то хохотал в кулак.
А через неделю встречает Фома Полина на улице, подмигивает:
— Ну что, Полин, посадил мои саженцы? Как, всходят уже? Небось, яблони‑то скоро зацветут — украинские, редкие!
Полин сначала опешил, потом до него дошло — и он сам расхохотался:
— Ах ты, шутник! Ну, Фома, ну, удружил!
Дядя Вася рассмеялся, подкинул в костёр щепку, и огонь, вздохнув, лизнул её золотым языком:
— Вот так и жили — с шутками да прибаутками. А Фома после этого ещё не раз Полина разыгрывал, да тот уж стал осторожнее — сперва спросит: «Фома, ты это всерьёз или опять шутки шутишь?»
Над деревней плыл дымок из печных труб, где‑то мычали коровы, а жизнь шла своим чередом — с улыбками, добротой и той самой деревенской простотой, что душу греет. И пусть шутки были простые, а смех — громкий, в них было что‑то настоящее: та самая искренность, что не продаётся и не покупается, а передаётся от сердца к сердцу, как эстафета радости.
ПРОДОЛЖЕНИЕ: https://dzen.ru/a/af2bv1TumABvy__6?share_to=link