Предыдущую историю читайте здесь:
В жизни уличного кота бывают разные этапы. Бывает этап «я гроза двора». Бывает этап «что-то я подозрительно часто сплю у батареи». Бывает этап «неужели я действительно спорю с голубем уже двадцать минут».
А бывает этап, когда тебя случайно принимают на работу в театр.
Это случилось в начале ноября, когда город стал серым, как несчастная килька, и все вокруг начали жить в режиме «лишь бы дожить до отопления». Я шёл мимо старого драматического театра, не потому что люблю искусство, а потому что за театром был отличный мусорный бак, куда буфетчица выбрасывала бутерброды с ветчиной в состоянии «ещё можно спасти».
В тот вечер у служебного входа было шумно.
Курили мужчины в чёрном, бегали женщины с папками, кто-то тащил декорацию в виде половины луны, а кто-то кричал:
— Где реквизитный веер? Кто видел веер?
Я, как культурный кот, сразу понял: тут паника. А где паника — там всегда шанс на еду, тепло и чужие ошибки.
Я как раз собирался просочиться внутрь, когда из двери выскочила девушка с красным шарфом, наткнулась на меня и ахнула:
— Ой! Кот!
Я не люблю это человеческое «ой, кот!», сказанное таким тоном, будто ты не серьёзный житель города, а внезапно ожившая варежка.
Но девушка не сюсюкала. Она присела, быстро оглядела меня и вдруг решительно сказала:
— Вот он.
— Кто «он»? — мысленно удивился я.
Из двери тут же высунулся мужчина с бородкой, в жилете и с лицом человека, который три недели не ел нормально из-за премьеры.
— Кто?
— Кот для второй сцены! Настоящий! Это же судьба!
Я попятился.
Когда люди произносят слово «судьба» и смотрят на тебя с энтузиазмом, жди неприятностей.
— Нет-нет-нет, — пробормотал я, но вслух это получилось просто «мрр?».
Меня подхватили на руки.
— Спокойно, артист, — сказала девушка в шарфе. — Мы тебя не обидим.
Вот именно это люди говорят всегда перед тем, как начать тебя куда-то нести.
Внутри театра было жарко, пыльно и прекрасно пахло сотней вещей сразу: гримом, деревом, старым бархатом, лаком для волос, кофе, пылью кулис и бутербродом, который кто-то пытался есть впопыхах. Я ошалел от богатства запахов так, что на секунду забыл сопротивляться.
— Назовём его Маркизом, — сказал мужчина с бородкой.
— Почему Маркиз? — возмутилась девушка.
— Потому что у него лицо человека, который не платит за жильё из принципа.
— Это лицо уличного философа.
— Значит, Маркиз-философ.
Я бы предпочёл гонорар, но моё мнение опять никто не спросил.
Меня принесли в гримёрку, где сидели актрисы в халатах и с такими глазами, будто каждая из них сейчас собиралась умирать от любви на сцене, но сначала всё-таки допьёт чай.
— Боже, какой красавец! — сказала одна.
— Только грязный, — заметила другая.
— Это фактура, — отрезала девушка в шарфе.
Меня поставили на стол. Я немедленно прошёлся по рассыпанным шпилькам, понюхал кисточки для грима, заглянул в чью-то сумку и чуть не упал в коробку с париками. Театр мне начинал нравиться.
— Слушайте, а если он убежит? — спросил кто-то.
— Не убежит, — уверенно сказала девушка. — Он умный.
Это была опасная переоценка моих моральных качеств.
Суть плана была проста и безумна. В спектакле, который почему-то назывался «Осенний вальс разбитого сердца», во второй сцене героиня должна была сидеть на скамейке и говорить:
«Даже кошки в этом городе знают, что такое одиночество».
И вот в этот момент на сцену должен был выйти кот.
— Для символа, — объяснил бородатый.
— Для атмосферы, — сказала девушка.
— Для кассы, — мрачно буркнул электрик, проходя мимо.
Меня отнесли за кулисы. Там было темно, тесно и полно людей, которые шептали так напряжённо, будто от их шёпота зависела погода.
— Главное, выпустите его вовремя, — говорил бородатый.
— А если он пойдёт не туда?
— Тогда это будет современное прочтение.
Я сел и стал умываться. Если уж меня втянули в искусство, нужно хотя бы выглядеть профессионально.
Занавес открылся. Пошёл спектакль. Я видел куски сцены между кулис: женщина в длинном платье страдала у окна, мужчина в пальто смотрел вдаль, скрипка пиликала так жалобно, будто её бросили в ноябре.
— Приготовились! — прошептали рядом.
Меня аккуратно подтолкнули к выходу.
И вот тут, друзья, случилось то, что и должно случаться, когда настоящего уличного кота пытаются встроить в человеческий сценарий.
На сцену я вышел.
Но не к скамейке.
А прямо к бутафорскому столу, где стояла тарелка с реквизитной рыбой.
Поймите меня правильно: символизм — это прекрасно, но рыба есть рыба.
Зал сначала ахнул, потом засмеялся. Актриса на скамейке на секунду сбилась, но оказалась профессионалом.
— Даже кошки в этом городе, — сказала она, глядя на меня, — знают, куда идти, если хотят выжить.
Зал засмеялся громче. Я тем временем запрыгнул на стол, понюхал рыбу, убедился, что она бутафорская, оскорбился и с достоинством сел спиной к публике.
Из-за кулис раздался шёпот:
— Уберите его!
— Сам убери!
— Я на свету!
— Это гениально!
— Это катастрофа!
— Это аншлаг! — восторженно выдохнула девушка в шарфе.
А потом на сцену по сценарию вышел актёр в роли бывшего возлюбленного. Высокий, красивый, в длинном пальто, с голосом «я всё испортил, но бархатно».
Он увидел меня, на долю секунды растерялся, а потом вдруг наклонился и сказал прямо в роли:
— Даже этот кот смотрит на меня с осуждением.
Зал взорвался аплодисментами.
Я посмотрел на него как можно строже. Это было нетрудно: людей я в принципе часто осуждаю.
И тут произошло невероятное. Вместо того чтобы закончить сцену, я подошёл к актрисе, запрыгнул к ней на скамейку и сел рядом. Просто потому, что на её платье было тепло, а в зале — весело.
Актриса даже не дёрнулась. Только опустила руку и слегка коснулась моей спины.
— Видишь? — сказала она своему партнёру. — Хоть кому-то ещё можно доверять.
Тишина в зале стала совсем другой. Не смешной — тёплой. Я это почувствовал даже со сцены. Люди вдруг перестали шуршать, кашлять и светить телефонами. Они смотрели.
На неё.
На меня.
На этот странный, нелепый, живой момент, которого никто не репетировал.
Когда занавес закрылся, за кулисами начался такой шум, будто мы только что взяли крепость.
— Это было чудо!
— Он спас второй акт!
— Он украл спектакль!
— Нет, это спектакль украл его!
— Кто-нибудь дайте коту колбасу!
Вот последняя фраза мне понравилась больше всех.
Девушка в шарфе прижала меня к себе.
— Ты звезда, Маркиз.
— Не называй его Маркизом, — сказала актриса, входя за кулисы и всё ещё дыша сценой. — У него лицо не Маркиза. У него лицо Семёна.
— Почему Семёна? — удивился бородатый.
— Потому что он пришёл, осудил всех, спас сцену и потребовал рыбу. Это чистый Семён.
Я не знал, кто такой Семён, но уважение в её голосе меня устроило.
С того вечера я ещё несколько раз приходил к театру. Иногда меня пускали внутрь погреться. Иногда подкармливали. Иногда девушка в шарфе выносила мне курицу и говорила:
— Ну что, народный артист, как дела?
Я важно молчал. Настоящие звёзды не суетятся.
Однажды я даже снова вышел на сцену. Уже специально. И публика меня узнала. Это, между прочим, страшно портит характер. Я потом три дня ходил по двору так, будто у меня личный гримёр и контракт на гастроли.
— Ну что, артист, — спросил меня Рыжий, когда я вернулся к бакам. — На помойку-то ещё не западло?
— Это не помойка, — ответил я. — Это мой творческий исток.
— Всё, пропал кот, — сказал Валера. — Сейчас начнёт требовать отдельную миску.
— И автографы, — добавила Мушка.
Я усмехнулся, улёгся под тёплой трубой и подумал, что город — удивительная сцена.
Сегодня ты охотишься за сосиской.
Завтра спишь на костюме Гамлета.
А послезавтра кто-то в зале хлопает именно тебе, потому что ты просто вышел не вовремя — и оказался к месту.
Если это и есть искусство, то, по-моему, у нас с ним много общего.
Оба выживают на нервах.
Оба любят эффектный выход.
И оба особенно хороши, когда никто не мешает быть настоящими.