Поздравляю! Вы, читающие этот текст идете прямой дорогой в дурдом.
Ну, хорошо, выражусь более цивилизованно: вы являетесь потенциальными пациентами психиатрического отделения.
- Нет, только не я. Такого никогда не будет. Я психически очень стабилен. У меня все родственники здоровы…
Ага, я тоже так думала. Но всему виной «Изящная пулеметчица».
Прежде чем я расскажу свою историю, хочу пояснить ряд медицинских терминов. К этому обязывает диплом Государственного медицинского университете.
Во-первых, следует различать психическое от психиатрического. Психическое включает в себя все понятия, относящиеся к психике. Здесь тесты, беседы, эмоции, кризис, стрессы… вся психика человека и то, как поведение влияет на существование индивидуума. Как правило, психолог, здесь нужен именно он, не имеет права назначать лекарства и может не иметь медицинского образования.
А психиатрия – уже медицинская специальность и пациенты психиатра лечатся в специализированных клиниках и принимают лекарства. И если не помогают задушевные беседы у психолога, то клиент переходит на лечение к психиатру.
Кроме того, наркоманы и алкоголики стоят на учете у психиатра. Почему не у психолога, они же не дураки? Ответ выше: есть медикаментозное лечение есть психиатр и психоневрологический диспансер, по простому, психушка.
Дальше не буду вас мучить медицинской теорией и перехожу к рассказу.
Я скульптор. Но как же медицинский университет, о котором говорилось выше, удивитесь вы. И тут же имеете право добавить: что с психа взять!.. Нет, здесь все вполне объяснимо. Я работал в тюрьме. Ну точно псих! А вот и нет. Я окончил Мед ВУЗ и пошел работать врачом в ИК № N- № ФСИН Исправительная колония № N Федеральной службы исполнения наказаний или тюрьма особого режима. Там зарплата побольше, пенсия ранняя и пациенты не капризные. А чтобы туда устроиться помимо хороших физических данных и 100% физического здоровья, нужно пройти психологический тест, чтобы и психическое здоровье было 100%!!! Я прошел все тесты на отлично.
Такие мне затейники попадались в тюрьме, заключенные или правильно, осужденные. Например, язык себе отрезали, пальцы в пилораму засовывали, про вены вскрывали, я вообще, молчу. И, что следует отметить, все эти изуверства над собой совсем не от беспредела сотрудников, а так из-за скуки или для того чтобы не работать… В общем, отслужил я там до пенсии, ушел «на покой» в чине майора и решил заняться скульптурой. Тоже с прекрасным здоровьем. Почему я так много про свое здоровье говорю, чтобы вы поняли: «от тюрьмы и от сумы», а так же от психиатрического отделения никто не застрахован.
Снова вижу скепсис в ваших глазах: Ха, вот так вот из врача-служаки и в высокое искусство!!!
Тут тоже все, вполне объяснимо: с детства много и хорошо рисовал, могу нарисовать и портрет и набросок и шарж. Понемногу и лепил разных зверей, камины, деревья. Сейчас это называется модным словом «скульптор по арт-бетону». Но арт-бетон это просто и, зачастую однотипно, на мой взгляд. Мне хотелось красоты.
Первой скульптурой, которую я изваял, была Венера Милосская. Все ее знают, оригинал в Лувре стоит. Показал друзьям и соседям. Люди оценили – похвалили. Потом была копия Давида Микеланджело Буонарроти, оригинал располагается во Флоренции. Потом дал объявление, появились заказчики и так пошло и поехало. Уже больше 20 лет я работаю скульптором
Замечу, я очень хороший скульптор. Я ваял скульптуры с портретным сходством, атлантов, кариатид, горельефы, барельефы и многое другое. Мои работы украшают много мест от Калининграда до Владивостока. Я хорошо зарабатываю, у меня есть дом. Но с семьей как-то не сложилось. Пара неудачных попыток женитьбы окончились разводом, есть взрослая дочь.
В общем живу в свое удовольствие. Но стало как-то скучно. И есть все, а чего-то не хватает. И я занялся изучением искусства. Да-да я и раньше его изучал, копировал метров скульптуры, старался на них походить, а, может, и немного превзойти. Моими учителями были и остаются: Джованни Лоренцо Бернини, Микеланджело Буонарроти, Антонио Канова, Фредерик Огюст Бартольди́ и другие мэтры. Посмотрите на их произведения: пластика, красота, изящество. Скульптура, словно, поет песню, передавая чувства и характер. Застывшее движение, мимика, живописные складки одежды.
Знаете, есть у Алексея Константиновича Толстого одно стихотворение, оно короткое, но такое, что прочтёшь раз и потом всю жизнь о нём думаешь. Я его впервые услышал ещё в студенчестве, на каком-то занятии, и тогда оно прошло мимо ушей: ну стихи и стихи, мало ли их. А вот когда я уже сам взялся, так сказать, за резец, оно вдруг всплыло в памяти и встало передо мной так ясно, будто кто-то в мастерской включил прожектор. Попробую вам пересказать его по-своему, прозой, как сам теперь понимаю. Все потому, что без него вся моя история не имеет смысла, а с ним, может быть, вы и поймёте, как нормальный, проверенный всеми тестами майор медицинской службы дошёл до жизни такой.
Стоит, значит, художник перед глыбой камня. Просто перед камнем, таким серым, тяжёлым, немым. Все ходят мимо и видят кусок породы, а он смотрит и вдруг видит внутри неё нимфу. Не воображает, не придумывает, а именно видит, как сквозь мутное стекло. И в ту же секунду по жилам у него пробегает огонь, сердце летит туда, к ней, в каменную темноту, как будто там его давно ждут.
Но, вот в чём беда, она ведь только мерещится. Она прекрасна до боли, до того, что дыхание спирает, и именно поэтому её нет. Художник заносит резец, бьёт по камню и образ, едва зародившись, цепенеет, твердеет, превращается обратно в косный, упрямый камень. Нимфа уходит. Снова кусок породы.
И вот тут начинается главное. Художник не отступает. Ещё удар. Ещё. И ещё. Камень сопротивляется, камень не хочет её отпускать, но в какой-то момент из-под резца, с самой высоты, начинает струиться не пыль, не осколки, а свет. Волшебный свет её красоты. Тот самый, который он увидел первым взглядом и в который тогда никто, кроме него, не поверил.
А дальше, говорит поэт, происходит чудо: она сбрасывает мраморные цепи. Сходит с пьедестала. Идёт с высот вниз, по степи, по обыкновенной пыльной земле и одушевляет собою мир.
Вот в этом для меня - весь смысл моей ремесла. Скульптор не «делает» фигуру. Скульптор её освобождает. Она уже там, внутри камня, бетона, гипса, она стоит, дышит, ждёт. И каждое мое действие, вся кропотливая, и подчас не видимая простым глазом работа, это не насилие над материалом, а попытка снять с него лишнее, отпустить на волю произведение. И если ты честен и упрям, рано или поздно все получится и искусство одушевит мир собою.
Я этому верил двадцать лет. Я и сейчас в это верю. Только, видите ли, дорогие мои читатели, у этой красивой истории есть оборотная сторона, о которой Алексей Константинович тактично умолчал. Он не дописал, что бывает с художником, когда нимфа действительно сходит с пьедестала. Когда она действительно, по настоящему, идёт. И ЭТО – ИЗАЩНАЯ ПУЛЕМЕТЧИЦА…
Стоп-стоп, я немного перескочил. Вернусь к тому, что я занялся исследованием искусства. Зачем, я хотел чтобы мои работы украшали не только частные дворы, но и музеи. Я задался вопросом: Что же интересно и пользуется спросом в современных музеях, какие произведения объемной пластики. И я, как бы это сказать непечатных выражений, о… абалдел!!!
Чтобы пояснить вам, вот несколько описаний современных скульптур. Начну не торопясь. Потому что если сразу всё вывалить..., в общем, читайте
Итак, захожу я на сайты современных музеев, галерей, биеннале. Смотрю. И первое, что вижу - «Мягкий унитаз». Вы не ослышались. Клас Олденбург, 1966 год. Мягкий. Унитаз.
Я протёр глаза. Думал, глюк. Нет, не глюк. Музей американского искусства Уитни (США) Поп-арт
Смотрю. Унитаз. Самый натуральный унитаз, только… мягкий. Висит, как будто его сутки в горячей воде вымачивали, а потом бросили на полку и он там устало обвис, как рубаха на спинке стула. Кремовый, молочный, в углублениях и серовато-голубые тени, будто синяки на его боках проступают. Внутри «бачка» и «чаши» «течет» холодная серо-голубая водичка, нарисованная цветом. Снизу подставилась чёрное основание, как будто ему гроб подставили. И отпевания ждут. Ну такие у меня ассоциации это вызвало…
И вот, дорогие мои, я смотрю на это и вспоминаю своих сидельцев. У меня один такой был, раз взял да и проглотил ложку. Спрашиваю: зачем? - «Скучно, доктор». Вот и тут, чувствую, та же история: жил человек, был у него крепкий фаянсовый унитаз, исправно нёс службу. А художник посмотрел и подумал: «А чего это он такой твёрдый? Дай-ка я его расслаблю». И расслабил. До состояния тряпки.
Я понимаю, поп-арт, перевод твёрдого в мягкое, ирония над функцией, бла-бла-бла. Я читать умею. Но я как бывший врач вам скажу: когда у предмета теряется тонус, то это, простите, либо паралич, либо труп. И вот в музее, на хорошем свете, под охраной, висит этот паралитический унитаз и люди ходят вокруг с умными лицами. А мне почему-то хочется вызвать ему «скорую». Или сантехника. Не знаю, кого первого.
И главное, уже как скульптор, где здесь нимфа, я вас спрашиваю? Где тот свет из-под резца, который должен заструиться? Тут наоборот: была форма, а стала бесформица. Камень не освободил никого, камень сам сдулся.
Ладно, едем дальше. Дональд Джадд. Без названия. 1968 год. Фанера. Музей современного искусства (США). Минимализм.
В зале почти пусто. Нет, совсем пусто. Только посередине стоит ящик. Фанерный. Медово-янтарный, тёплого такого, печёного цвета. Пол под ним такой зеркальный, и ящик в нём отражается, удваивается, золотится. Красиво, не спорю. Так у меня в гараже доски сложены и тоже красиво лежат.
Подхожу ближе. Куб. Параллелепипед. Грани ровные, рёбра острые, плоскости идеальные. Ни царапинки, ни задоринки. Ни намёка ни на что. Просто. Ящик.
Я, как человек, двадцать лет освобождавший из камня то нимфу, то атланта, то заказчику любимую тёщу в полный рост, стою и думаю: товарищ Джадд, а где работа-то? Где те удары резца, после которых начинает струиться свет? Тут даже камня не было. Тут лист фанеры, циркулярка и саморезы. У меня в зоне любой осужденный из столярки за смену таких три собирал, и ничего, в музей его не звали, давали пачку «Примы», в лучшем случае, и шли дальше.
Но я честно смотрел. Минут десять. Ждал, когда он мне что-нибудь скажет. Куб молчал. Я молчал. Зеркальный пол молчал. И вот в этой тройной тишине я впервые почувствовал лёгкий такой, знаете, холодок под ложечкой. Как перед обходом в зоне (ИК № N). Потому что подумал: а вдруг это я дурак? Вдруг все вокруг видят нимфу, а я вот только ящик? Вот тогда-то, дорогие мои, психиатр впервые в моей жизни тихонечко постучал в дверь. Я ему ещё не открыл. Но он уже пришёл.
Ханс Арп. «Деметра». Музей Израиля, Иерусалим. 1961. Бронза. Сюрреализм/дадизм
Ну слава Богу. Хоть что-то живое. Тут, признаюсь, я выдохнул. Бронза. Тёплая, золотисто-оливковая, отполированная так, что в боках её отражается весь зал, как в самоварном пузе. Тени приятные цвета тёмного мёда. Внизу проглядывается массивное, тяжёлое, бёдра-не-бёдра, но что-то материнское, земляное. Сверху изгибы поменьше, поуже, с лёгким намёком на грудь, на плечи, на головку. Между ними такой мягкий S-образный изгиб, как у виолончели.
И вот это, я вам скажу, уже разговор. Тут хоть и абстракция, хоть и каплевидно всё, но я её, Деметру, чувствую. Богиня плодородия, так она и есть, никуда не делась, только лишнее с неё снято. Совсем-совсем лишнее: руки, лицо, складки, виноградные грозди, всё это музейное барахло. Осталась суть: тяжёлая нижняя капля и лёгкая верхняя. Земля и то, что над ней дышит.
Это, я понимаю, та же история, что у Толстого: художник увидел внутри камня нимфу и отпустил её. Только нимфа эта без анкетных данных, без паспорта, без груди отдельно и носа отдельно. Ну и что? Зато она течёт. Зато в ней есть та самая пластика, о которой я двадцать лет талдычу заказчикам, а они мне в ответ: «Вы мне сделайте, как у соседа, только повыше и пожирнее».
В общем, перед Арпом я снял шляпу. Мысленно, конечно. И подумал: ну вот, есть же ещё нормальные люди в этом современном искусстве. Зря я разоряюсь. Сейчас дальше полистаю и ещё что-нибудь хорошее увижу.
Но радость моя была недолгой. Я как наивный первокурсник на вскрытии.
Марк ди Суверо. «K-композиция». 1972 год. Рикмузеум Кроллер-Мэллер., Дельдерленд (Нидерланды). Абстрактное искусство/Импрессионизм. Ярко-алые стальные балки.
Газон зелёный, деревья тёмные, всё как у людей. И посреди этой божьей благодати стоит ОНО. Алое, пожарное, кричащее. Двутавровые балки. Стальные. Промышленные. Те самые, из которых у нас в зоне периметр варили и вышки ставили. Только тут их собрали в гигантскую букву «К». Или «Х».
Балки расходятся под острыми углами, режут небо, пронзают пространство, да мощно, не отнять. Издалека впечатляет: будто кто-то взял и воткнул в землю гигантский железный жест. Композиция «взлёта и баланса», как пишут в каталоге. Я не спорю, точно, баланс есть, взлёт есть. Чувство, что на тебя сейчас всё это рухнет, оно тоже есть.
Вот только я опять про своё, врачебное. Я смотрю на эту красную «К» и думаю: ребята, это же не скульптура, это конструкция. Это сварщик пятого разряда дядя Витя за полторы смены. И, между прочим, дядя Витя получил бы за это премию, талон на сапоги и устную благодарность от начальника цеха. А мистер ди Суверо получил мировое имя, монографии, гранты и место в парке размером с футбольное поле.
Я не завидую. Я правда не завидую. Я только в толк не возьму: в какой момент сварной шов перестал быть сварным швом и стал «выразительным жестом»? Кто это решил? Кто подписал приказ? Где этот документ? Я бы хотел его прочитать.
Мне страшно стало, честно. Потому что я понял: грань между периметром тюрьмы и искусством тоньше, чем лезвие скальпеля.
Марисоль Эскобар. «Любовь». 1962 год. Музей современного искусства (США). Поп-арт
А вот тут, дорогие мои, я уже не слегка о… обалдел. Стоит на постаменте штука: песочно-белая гипсовая форма, вроде как лицо, вроде как маска, так, без особых деталей, просто обобщённая такая голова. И в эту голову, прямо в то место, где должен быть рот, вертикально, по самое горлышко, воткнута бутылка кока-колы. Стеклянная. Зеленоватая. С тёмно-янтарными остатками той самой коричневой жижи на дне. Это так сейчас Любовь называется?
Рот у меня открылся ровно как у этого гипсового бедолаги, только без бутылки. Потому что это, доложу я вам, единственная за весь просмотр работа, которая меня по-настоящему ударила. Не «возмутила», не «озадачила», а именно ударила почти как в боксе, в солнечное сплетение. Да я не женат и семьи у меня нет – не повезло, но есть дочь… И любовь была, но чтобы так…
Или же это портрет. Понимаете, портрет. Только не конкретного дяди Васи, а целой страны, целой эпохи, целого, простите, способа жить. Человеку заткнули рот бутылкой. Не кулаком, не кляпом, не статьёй УК, а бутылкой газировки. И назвали это любовью. И, главное, ведь не соврали: он же сам её туда засунул. Сам. С удовольствием. И ещё доплатил.
У меня в колонии один такой был, молодой наркоман со стажем. Я его спрашиваю: «Ну зачем тебе это, Серёга, ты ж умный парень». А он мне: «Доктор, я её люблю». Вот он, Серёгин портрет, в музее стоит. Только вместо ширева, наверное, кола. Суть одна. Но тогда, получается, пропаганда запрещенных веществ ли все же Любовь?
И тут я, пожалуй, впервые понял, что в современном искусстве, если как следует поковыряться, иногда попадаются вещи, от которых хочется не смеяться, а помолчать. И, может быть, выпить. Только не колы. Чего покрепче.
И, если вы меня спросите, у вас точно всё в порядке с головой? Отвечаю: после кока-кольной бутылки во рту у гипсовой бабы - уже не уверен.
Смотрим дальше, надеюсь, не надоел вам своей болтовней. Но продолжение, вообще, сущий фейерверк. Джованни Ансельмо. «Скручивание». 1968. Музей современного искусства (США). Арте Повера. Серо-цементный куб. Тяжёлый, унылый, как могильный камень в провинциальном крематории. Из куба торчит длинный деревянный брус, весь такой светлый, тёплого оттенка, единственная живая нота. И между кубом и брусом, вставлен скрученный кусок тёмно-коричневой кожи. Скрученный туго, со звериным напряжением, прямо чувствуется: разожми и щёлкнет, как пружина.
Ну, тут, я считаю, хоть честно: и материалы бедные, и идея небогатая. Зато идея, надо признать, есть.
Идея простая: показать невидимое. Силу, натяжение, потенциальную энергию, именно то, чего глазом не увидишь, но что вот-вот сработает. Цементный куб лежит дурак дураком, кожа скручена, брус удерживается на честном слове материи. Стоишь и физически чувствуешь: пока ты тут любуешься, оно всё там, внутри, тянет, давит, сопротивляется.
Я, как человек, двадцать лет ходивший по локалкам, эту штуку понимаю до самого донышка. У меня в зоне такая «торсионе» в каждом бараке стояла. Снаружи всё чинно: шконки заправлены, дневальный лыбится, плакат «Спасибо за труд». А внутри бешенная скрутка. Натяжение такое, что хоть прибор подноси и замеряй. И никогда не знаешь, в какой момент эта кожа лопнет и брус выстрелит кому-нибудь в висок.
Так что Ансельмо, пожалуй, единственный на этой выставке, кто, сам того не зная, сделал точный портрет нашего родного учреждения. Жаль, табличку не поменяли: вместо «Torsione» надо было написать «Отряд №4, строгий режим». И всё бы встало на свои места. Но нимфы я там тоже не увидел, как и света. А еще представил, как такое произведение оживает. Воображение-то у меня богатое, как у всех служителей муз. А в цените муз, следовательно, тоже имеете богатое воображение…
А теперь, держитесь, возвращаемся к коле. Чарльз Фрейзер – «Обнаженная американка». Собрание д-ра и миссис Леонард Корнбли (США). Поп-арт
Потому что американцы шестидесятых, я так понимаю, без бутылки шагу ступить не могли. Вот и ещё одна, но уже отлитая в бронзе. Мерцает тёплым золотом, тени коричневые, на округлостях видны блики, как на боку у самовара.
Силуэт, как есть, бутылка. Та самая, узнаваемая, с её знаменитой «талией». Только на этой талии поместилась женская грудь. И живот. И лёгкие округлости там, где у настоящей кока-колы только стекло и этикетка. И называется это всё, как писалось выше, «Обнажённая американка».
Я, как опытный скульптор, тут даже хмыкнул с уважением. Потому что приём, простите, точный. Бутылка кока-колы и женское тело, как две главные иконы Америки двадцатого века, с этим не поспоришь. Слил их в один объект, отлил в бронзе и получил «вечный», музейный статус для штуки, которая в обычной жизни стоит десять центов в автомате.
Тут уже не сатира, как у Марисоль. Тут поспокойнее, поироничнее. Не «помогите, заткнули рот!», а «смотрите, какая красавица, такая вся, наша национальная гордость». И не поймёшь, то ли он над ней смеётся, то ли любуется. Скорее всего, и то и другое сразу, как мужик, который ругает жену последними словами, а потом всю получку ей отдаёт.
Здесь я, признаюсь, в первый раз поймал себя на нехорошей мысли. Я подумал: а ведь, пожалуй, и я бы мог. Взял бы бутылку «Жигулёвского», отлил в бронзе, добавил бы намёк на бабьи бёдра и назвал «Русская Венера». И ведь поставили бы в музее. Ей-богу, поставили бы.
Вот тут, дорогие мои, психиатр уже не просто стучал. Он уже стоял на пороге и снимал пальто.
И от этой Венеры с пивом меня вынесло прямо к Арман- «Дом, родной дом». Национальный музей современного искусства. Центр им. Жоржа Помпаду (Франция) Ассамбляж.
Тут стоит ящик. Большой такой ящик. И в этом ящике, плотно, ряд к ряду, как сельдь в бочке, уложены противогазы. Настоящие. Военные. С медно-золотистыми клапанами, охристо-кремовыми кожаными ремешками, тёмно-серыми гофрированными хоботами и чёрными круглыми «глазами» из стекла.
Их там много. Я даже считать не стал. Десятки. И они смотрят. Все сразу. Этими своими пустыми, мёртвыми глазами.
Я любовался этим ящиком, наверное, дольше, чем Арпом. Потому что, реально, пробрало. По-настоящему пробрало, до кости. Принцип «аккумуляции», говорит каталог: набрал одинаковых вещей, ссыпал в кучу и они теряют индивидуальность, превращаются в новую массу. Всё верно. Только у Армана эта новая масса, а ещё и тревожная. Удушающая. Хоботы извиваются как черви, маски повторяются как клонированные лица, и всё это плотно, тесно, без воздуха.
И название добивает. «Home, Sweet Home». Дом, милый дом. То, что должно пахнуть пирогами и бабушкиным вареньем, у Армана пахнет резиной, хлоркой и страхом. Война, которую люди принесли с собой домой и поставили на полочку, как сувенир. Как коллекцию марок.
Чистая геометрия. Повторение. Ритм. Форма не выражает ничего, кроме себя. Знаете, что это напоминает? Тюремные камеры в новом корпусе. Та же стена, такие же промежутки, такое же «без названия». Только там внутри люди. А здесь тихая пустота. И почему-то эта пустота стоит миллионы.
Тут, я скажу честно, все мои майорские шуточки про «сварщика дядю Витю» как-то осели. Потому что это уже не «жест», не «концепция», не «ирония над функцией». Это диагноз эпохе. Поставленный, между прочим, грамотно, по всем правилам составленный со сбором анамнеза, осмотром и заключением.
И вот тут я опять, как у Марисоль, замолчал. Потому что когда искусство тебя бьёт, спорить с ним глупо. Надо просто стоять и принимать удар.
Тогда я закрыл ноутбук.
Знаете, дорогие мои читатели, я не ханжа. Я понимаю, что искусство меняется. Я понимаю, что поп-арт, минимализм, арте повера и еще много чего, это всё ответ на что-то. Войну, консьюмеризм, скуку. Я даже согласен, что среди этих… гм… произведений есть остроумные. Где-то глубоко внутри.
Но я вам скажу как человек, который двадцать лет ловил зыбкую и прекрасную нимфу в камне. Как человек, который знает цену напряжённой спине, пыли мастерской в лёгких и тому мгновению, когда из-под рук мастера вдруг начинает струиться не песок, а свет.
Если «Мягкий унитаз» современное это искусство. Если куб из фанеры мировой это шедевр. Если скрученный ремень и стопка ящиков - это то, ради чего люди ходят в музеи…
То я, майор медицинской службы на пенсии, скульптор с двадцатилетним стажем и абсолютно здоровой психикой, хочу сделать свой жест.
Я хочу подарить миру нечто прекрасное. Нечто изящное.
И вы уже догадались, как это будет называться.
«Изящная пулемётчица». Но меня опередили!... Да-да, дорогие мои читатели, меня опередили. На целых, без малого, девяносто лет. Сижу я перед монитором, рука уже тянется к блокноту, чтобы набросать эскиз, прикинуть пропорции, прикупить латуни, а тут он. Ханс. Беллмер. Собственной персоной. 1937 год. Париж. Сюрреализм. И название - дословно, копейка в копейку, как из моей головы вынул: «Mitrailleuse en état de grâce». «Изящная пулемётчица». Или, если совсем буквально, «Пулемёт в состоянии благодати».
В состоянии благодати, вы только вслушайтесь!
Дорогие мои… Я смотрел на это ровно три минуты, забыв дышать. Потом встал, подошёл к окну, открыл форточку и сказал вслух пустой мастерской: «Простите, мэтры. Я был слеп».
Сейчас я попробую описать вам это словами, но знайте, что слова тут бессильны. Это как пересказывать симфонию чайником.
Во-первых, цвет. С чего начать? С нежно-розового. Нет, не с того дешёвого розового, которым красят пластиковых поросят. С другого. С телесно-перламутрового, живого, чуть влажного, как кожа только что родившейся Венеры, на которую никто ещё не надел одежду. Эти сферические формы они мягкие, круглые, налитые, переливающиеся, дышащие. А там, в глубине, они плавно, как музыкальный модуляций, перетекают в лиловато-сиреневые «чаши». Тени. Углубления. То самое место, куда хочется упасть лицом и закричать от восторга.
Но это не всё. Сквозь эту телесную, почти неприличную нежность проступает конструкция. Металл. Тёплая, медно-бронзовая латунь. Она не холодная, конечно же, она горячая, как наковальня после удара. Латунь опоясывает эти розовые сферы, соединяет их, держит в узде. И это противостояние: податливая, грешная плоть и жёсткий, музыкальный металл. Это же конфликт века! Это же война духа и тела, которую мы все проигрываем!
И основание. О! Основание. Насыщенно-чёрное. Как ночь. Как космос. Как та пустота, из которой всё появляется и в которую всё уходит. На этом чёрном, почти траурном пьедестале Она парит.
Во-вторых, композиция. Теперь смотрите сюда. Я вас научу. Это диагональ. Динамическая, то есть живая, летящая, смертельная. Ствол. Длинный металлический ствол и он смотрит влево. Туда, где враг. Где опасность. Где весь этот жестокий, безумный мир. А справа - противовес. Округлые, тяжёлые, материнские формы. Ягодицы. Бёдра. Всё то, что удерживает её на земле, не даёт улететь в эту левую, холодную бесконечность.
Фигура стрелка! Я вам как бывший врач говорю: я видел сотни напряжённых спин осужденных. Но чтобы так… Она склонилась. Плечи поданы вперёд. Вся грация хищницы, которая замерла перед прыжком. Но прыжок и это выстрел. И она не просто стреляет. Она танцует выстрел. Её поза напоминает вальс, прерванный сиреной. Это лебедь, который обернулся орлом.
В-третьих, передача формы. О боги. О Микеланджело, прости меня за мои копии Давида. Вот где рождается нимфа! Беллмер сделал то, о чём Алексей Константинович писал, но боялся договорить: он освободил из камня не просто красоту. Он освободил ужас.
Шары. Лепестки. Органические, телесные, почти неприличные формы. Вы смотрите и видите: вот женская грудь. Вот изгиб бедра. Вот ложбинка, от которой у нормального мужчины едет крыша. Но всё это собрано в боевую машину. Металлические сочленения. Латунные заклёпки. Ствол, который вырастает из того места, откуда появляется жизнь.
Эротика? Да. Бесстыдная, кричащая, венская эротика тридцатых. Но не порнуха, нет! Это гимн. Это признание: женщина-тело и женщина-смерть почти одно и то же. Она и мать. Она же и пулемётчица. Она рожает. Она же убивает. И в этом «изящество»! Понимаете? Не «милая», не «прелестная». ИЗЯЩНАЯ. То есть доведённая до совершенства формы до такой степени, что форма уничтожает содержание.
Я стоял перед экраном и дрожал. Потому что Беллмер сделал ЭТО в 1937-м. До того, как мир узнал, что такое настоящая мясорубка. Он предвидел. Он увидел нимфу не в камне, а в стали. Не в одежде, а в броне. И отпустил её. И она пошла по миру.
Мои мягкие унитазы, фанерные кубы, ящики с противогазами совсе всё это детский лепет перед «Изящной пулемётчицей». Потому что это не концепция. Это диагноз. Поставленный художником человечеству.
Я, майор, пенсионер, скульптор, здоровый как бык, говорю вам: вот оно. То, ради чего мы мучаем камень и глину. То, от чего у нормального человека поехала бы крыша, а у психиатра, в переносном смысле, зачесались руки выписать рецепт.
Я влюблён. Я поражён. Я уничтожен.
Она не просто сходит с пьедестала. Она спускается с него, передёргивает затвор и улыбается. И в этой улыбке соединился весь свет, который когда-либо струился из-под резца.
Спасибо, Ханс Беллмер. Вы опередили меня на восемьдесят семь лет. Но я вас понял.
Теперь вы поняли, почему я начал этот текст словами «вы идете прямой дорогой в дурдом»? Потому что после того, как увидишь ЕЁ, обратная дорога закрывается. Идёмте вместе. Там, наверное, интересно.
И я, кажется, начинаю понимать, кто именно стоял у меня на пороге, снимая пальто. И что это за машина с синими огоньками подъехала к моему дому…
Дорогой читатель, все, написанное здесь чистый вымысел, но в каждой сказке есть доля правды. Подписывайтесь на канал и оставляйте комментарии. А, для заказа скульптуры переходите на сайт Мастерская скульптора "Галатея"