В 1832 году экспедиция Григория Карелина вышла в Каспийское море, чтобы ответить на простой вопрос: почему вдруг почти исчезли пираты, которые годами держали в ужасе рыбаков от Гурьева до Мангишлака? Ответ оказался неожиданным. Море… обмелело. Буквально: когда вода ушла, пиратские базы в камышах стали недосягаемы даже для маленьких лодок. Так природа сделала то, с чем не справлялись военные корабли.
Но рапорт Карелина — это не только история о том, как география победила криминал. Это ещё и портрет эпохи, где переплелись судьбы самых разных людей. Среди них — казанский татарин Абдула Тенешев, двадцать лет проживший при туркменском хане, говоривший по-персидски и выполнявший секретные поручения русской разведки. И беглые солдаты из Бугульмы и Белебея, которых казахи прозвали «каракалпаками» — чёрные шапки. И астраханские татары из Царевской слободы, которых власти подозревали в организации морского разбоя… хотя прямых доказательств так и не нашли.
Мы перечитали подлинный рапорт Карелина (фонды Оренбургской экспедиции). Вот что там на самом деле написано — без штампов про «диких кочевников» и «преступных инородцев». Только факты, географические загадки и живые люди на стыке империй.
Пиратский притон: кто, где и как
Северо-восточные берега Каспийского моря долгое время внушали ужас рыбопромышленникам. Там процветал настоящий морской разбой. Ещё незадолго до экспедиции Карелина (то есть до 1832 года) в немалом количестве грабили промысловые суда: экипажи убивали или уводили в неволю. Разбойники отваживались нападать даже на крупные суда и успешно схватывались со смотрителями эмбенских участков. Правда, открытой силой действовали редко: предпочитали нападать врасплох — на пьяных, сонных или просто неосторожных рыбаков.
Григорий Карелин пишет, что разбоями занимались разные племена адаевцев. Он упоминает племена Мугалы, Тобыши, Туркмен-Адайцы, а отчасти Джименеи и Кунан-Урусы. Последних, кстати, «выдавали» надгробные памятники на святом кладбище Сай-Исем у залива Кайдак: на камнях вырезаны изображения судов — прямая эмблема промысла умершего.
География разбоев была вполне определённой: от косы Жилой, мимо бывших устьев Эмбы, вдоль островов Бакланьих и Аистовых до Араль-Мирзы и дальше по повороту северного берега Мёртвого Култука до бугров Долгих. Главное сборное место — эмбенские берега.
Позже, когда адаевцы вытеснили с полуострова Бузачи туркмен племён Абдальского и Бузачи, пираты перебрались на западный берег полуострова. Оттуда, из множества заливов и прорвов (проток), они отправляли своё «похвальное ремесло» с ещё большей безопасностью. Им помогали беглые матросы, отставные музуры (вероятно, лоцманы или матросы из местных).
Обмеление Каспия убило пиратские базы
Однако ситуация изменилась. Карелин прямо связывает снижение разбоев с необычайным обмелением берегов. К 1832 году притоны пиратов по эту сторону Мёртвого Култука почти полностью исчезли, а на берегах Бузачи стали настолько слабыми и ничтожными, что даже владельцы самой маленькой кусовой лодки могли винить в пленении только собственную неосторожность.
Экспедиция специально обследовала все заливы, бухты, протоки и заросшие густым камышом острова, где можно было бы спрятать хищников. Результат: берега повсеместно оказались настолько мелкими, что к камышам нельзя было провести не только крупное рыболовное судно, даже простую косную лодку (острокильную, длиною около 8–9 метров). Единственное место, о котором рассказывали астраханские ловцы — у северной части Колпиной косы, где якобы есть достаточно глубокий проран (проток) для прохода кусовой лодки в длинное озеро. Но Карелин этому не верит: он сам прошёл мимо в 9 и 8,5 футах глубины (примерно 2,5–2,7 метра) в 12 верстах от берега — а берег был низкий и плоский.
Как именно пираты действовали
Карелин реконструирует типичную схему нападения «до обмеления». Никакого геройства: успех — не следствие верного расчёта или превосходства в средствах, а простая случайность. Всё выглядело так:
- Из камышей высматривают суда, которые становятся на порядки (то есть на якоря для лова). Сами не показываются.
- Долго сторожат, ждут оплошности.
- Как заметят, что люди разъехались к сетям, перепились в праздник или залегли спать без караульного — подплывают в тишине, в большом числе, забираются на борт и закрывают люки.
- Захватив судно, переодеваются в одежду пленных «музуров» и приказывают лоцману плыть к ближайшему рыболовному судну — подходят в сумерках.
- Если не уверены в успехе, сводят людей на берег, забирают имущество, паруса, такелаж, судно сажают на мель и сжигают — собирают только железо.
- Ещё один прием: заметив большое судно на якоре, выжидают тёмной ночи и сильного ветра, подплывают, обрубают якорный канат — судно выбрасывает на мель или разбивает о берег.
Но всё это осталось в прошлом. Рыбопромышленники стали куда осторожнее и особенно боятся западного берега полуострова Бузачи. Так что разбои «вышеозначенными средствами» теперь — редкие случаи.
А что татары?
И тут автор отчета выдает версию, которая, наверное, многих тогда удивила. Как пишет Карелин, за два года до экспедиции (около 1830-го) в плен было взято более 200 человек — цифра очень значительная, если учесть, что на все эмбенские воды выдают билетов всего на 1500 лодок, а на кусовых судах обычно 5–10 человек, на малых — 2–3. Но где совершаются убийства и пленения? На западном, русском берегу Каспия, прямо перед устьями Волги — у Каралата, Харбая, на Синем море (так тогда называли часть акватории).
Карелин рассуждает: предположить, что пастухи-киргизы отваживаются переплывать всю ширину моря в постоянном страхе встретить военные или сильные купеческие суда — «более чем неосновательно». Логика простая: зачем им плыть через всё море, если можно разбойничать у своего берега?
Вероятнейших виновников Карелин увидел в астраханских татарах из слободы Царевской и скрывающиеся там с давних пор (и в немалом числе) «киргизцы». Карелин ещё в начале 1832 года, будучи в Астрахани, получил сведение: некоторые из этих киргизов завелись там домами, живут с семьями, не имея никаких письменных видов.
Как пишут исследователи С.Т. Рахимов, И.С. Рахимов, до середины XIX в. Царевская слобода (названа из-за нахождения за рекой Царев) являлась окраиной Астрахани и здесь с начала века действовал мусульманский приход. Сама слобода в городскую черту включена в 1850-хгг. И один из российских путешественников А.Павлов в отличие от Г. Карелина приводил в пример другим добропорядочность жителей Царевской слободы: «Основной характер этого общества во всех отношениях обнаруживает черты благороднейшие: их гостеприимство, точность в соблюдении религиозных правил, презрение ко лжи, хитрости, коварству и всем постыдным и унизительным свойствам, могут служить образцами для прочих азиатцев».
Необходимо понимать политический контекст, в котором писал свой рапорт чиновник МИД Григорий Карелин. Середина XIX века — это эпоха активного имперского строительства, когда любое проявление воли «инородцев» старались трактовать через призму криминала в отсутствие сильной гражданской администрации. Его подозрения в адрес «полудиких киргизов» и «подозрительных татар» лежат в русле общей политики, когда любые формы социального протеста или экономической конкуренции этнических групп разъяснялись именно как уголовщина, требовавшая военного усмирения. Читая подобные строки сегодня, мы не должны переносить оценочные суждения чиновника XIX века на целые народы, чья история в составе России была гораздо сложнее, чем один рапорт 1832 года.
Домыслы советника
В целом серьезными доказательствами в пользу участия в пиратстве татар Карелин не обладал. Единственным примером стал астраханский татарин Нияз, «уличенный в том, что под видом торговых по морю разъездов хватал людей и продавал их в неволю». А дальше идет пересказ о том, что «люди на разбойничьих судах, хотя имеют лица преимущественно азиатские, но чисто говорят по-русски и знают морское дело». Начальник экспедиции не верил, что казахи способны на такие пиратские рейды самостоятельно: «разбои на море, совершаемые в соседстве самой Астрахани, слишком отважны для предприимчивости такого народа, каковы полудикие адаевские киргизы, ибо, зимою остаются на острове Кулалы обширные заведения, казармы и запасы тюленьщиков под присмотром четырех или пяти старых караульщиков, но, несмотря на то, что можно пробраться туда по льду и что северо-восточные берега Каспийского моря усыпаны киргизскими кочевьями, никогда еще не отваживались ордынцы на попытку сжечь или разграбить оные».
Татарские каракалпаки
Отдельно упоминания достойны про самозваных каракалпаков. Под ними также скрываются татары. «Известно и то, что не очень в давнем времени множество бродяг, именовавших себя выходцами из земли каракалпаков, получили от астраханского начальства виды на свободное проживание; часть из них потаенно забирается даже в кочевья киргизцев Внутренней Орды. Сии самозванцы каракалпаки ославились как отъявленные негодяи, готовые на всякое преступление. Весьма может статься, что они имеют тайные связи с адаевскими киргизцами и находят легкие случаи разбойничать с ними заодно.», - пишет Карелин.
Карелин не случайно использует обозначение «самозванцы каракалпаки». Как установили исследователи, каракалпаками называли группы поволжских татар – казанских и мишар, которые бежали от воинской службы в Нижнее Поволжье. Известно, что в 1798-99 гг. группа солдат-казанских татар, происхождением из окрестностей Бугуруслана, Бугульмы и Белебея бежала и присоединилась к казахской орде султана Букея в 1801 г. Характерные для татар чёрные шапки стали и обозначением для новоприбывших - «каракалпак» (далее – просто «калпак»).
В 1827-42 гг. у каракалпаков случается конфликт с султаном Жангиром и татары уходят из орды, вернувшись в российские пределы. Видимо, в Астрахани их и фиксируется экспедиция Карелина. Вместо казанских татар Жангир принимает в орду пензенских татар-мишар из Чембарского уезда («алты-авыллы» - «шестисельные»). Мишары также долго не прожили с казахами, и ушли к Астрахани. Но память о каракалпакском прошлом среди татар была жива. Жители свою деревню Ново-Кучергановка называли «Каракалпак-аул». А часть казанских «каракалпаков» в итоге ассимилировались с казахами Астраханской области.
«Переводчик из казанских татар»: один человек между империями
На фоне Карелиным картины морских разбоев, где астраханские татары предстают организаторами, а киргизы — ударной силой промысла, в тексте мелькает ещё один, совершенно иной татарский образ. Это переводчик из казанских татар Абдула (полное имя — Абдула Тенешев). В отличие от своих астраханских соплеменников, этот человек не связан с пиратством; он — посредник, доверенное лицо, человек, который живёт «между мирами» и обеспечивает коммуникацию русской экспедиции с туркменским миром.
Карелин знакомит с Тенешевым читателя почти мимоходом, но из разрозненных деталей складывается вполне отчётливый портрет: «Посетили нас пожаловавшие ко мне в гости с Серебренного Бугра Якши Мамед Бека, или лучше сказать хана… с переводчиком из казанских татар, Абдулой, и 12-ю туркменами».
Абдула — не случайный человек, нанятый на один день. Карелин уточняет его статус и историю: «Я отпустил их [туркменских старшин], одарив порохом, сукном, юфтью и котлами. Удержал только старшину Назар Кули и переводчика из татар Абдулу Тенешева. Абдула более 20 лет живет у Клат-Хана; несколько раз бывал с ним в Тифлисе, говорит по-персидски, знает Туркмению и берега Астрабадского залива, умен, сметлив, по нравственности более чем двусмысленной».
Карелин использует Абдулу для самых деликатных поручений. Например, когда возникает угроза убийства русских моряков, подосланных персидским агентом Мир-Садыком, Карелин отправляет именно Абдулу на разведку: «Я тотчас послал туда переводчика Клат-Хана Абдуллу, приказав ему под предлогом покупки припасов, наведаться о тамошних обстоятельствах».
Абдула — не просто переводчик, он выполняет функции разведчика и доверенного лица. Ему поручают миссии, требующие не только языка, но и умения ориентироваться в хитросплетениях местной политики, не вызывая подозрений.
Позже Карелин отправляет Абдулу с топографической съёмкой: «Отправлен топограф для съемки берегов от речки Кара-Су до реки Гюргеня… С топографом посланы 12 человек вооруженных казаков и переводчик Абдула (который при возвращении из первой поездки едва не был схвачен персиянами)».
Абдула — имперский татарин, живущий на границе, но работающий на русскую власть. Его происхождение из Казани, а не из Астрахани, возможно, служило для Карелина своеобразной «рекомендацией»: это человек, чья лояльность менее сомнительна, чем у его астраханских соплеменников, замешанных в контрабанде и пиратстве.
Пираты уходят в песок
Каспийское пиратство начала XIX века — это не «вольные степные разбойники», а как будто структурированный криминальный промысел. С агентурой, тыловыми базами в Царевской слободе, переодетыми экипажами, говорящими по-русски, и чёткими схемами захвата судов.
Природа оказалась лучшим союзником империи. Не военные корабли, не пограничные кордоны, а самое обычное обмеление Каспия. Как только уровень воды упал настолько, что к камышам не смогла пройти даже косая лодка — пиратские базы умерли сами собой. Карелин с иронией замечает: теперь в зарослях можно спрятать только тюленью лодку. «Много ли на ней навоюешь?» Этот пассаж звучит сегодня как приговор целой эпохе морского разбоя на северо-востоке.
Ценная деталь документа — даже не обвинения, а человек. Абдула Тенешев, казанский татарин, 20 лет живущий при туркменском хане, говорит по-персидски, сопровождает хана в Тифлис, а по совместительству — выполняет деликатные поручения русской экспедиции. Именно он идёт на разведку, когда русским морякам грозит резня. Именно его отправляют с топографом снимать карты у самой персидской границы. Карелин, который к астраханским татарам относится с глубочайшим подозрением, Абдулу уважает. Этот татарский переводчик — живое доказательство того, как люди умели балансировать между империями, религиями и кланами, оставаясь при этом просто специалистом, которого нанимают обе стороны.
Подробнее: https://milliard.tatar/news/piraty-kaspiiskogo-morya-nabegi-kazaxov-tatarskii-kriminal-i-razvedcik-v-stepi-9638