Продолжение воспоминаний князя Николая Константиновича Имеретинского
Популярность князя Багратиона основывается, главным образом, на его военных подвигах, но немногим известно, что он был искусный дипломат и разыгрывал, одно время, очень важную политическую роль. Когда, в 1801 году, Грузия вступила в подданство России, Багратион явился деятельным посредником между правительством и царевичем Давидом (XII), правителем Грузии.
И впоследствии, в первое десятилетие царствования Александра 1-го, знаменитый князь Петр Иванович продолжал свою "дипломатическую деятельность" и служил посредником между государем и приезжавшими в Россию царицами и царевичами (Багратионами?).
Все эти "развенчанные странники" недолюбливали русского военного мундира, особенно на своих соотечественниках.
Причина этого нерасположения заключалась, во-первых, в том, что грузинские владетели подчинились добровольно и русский военный мундир напоминал им материальную силу; главное же, он напоминал им разных кавказских приставов, жестких в обращении, напоминал даже самого главнокомандующего на Кавказе, генерала Кнорринга (Карл Федорович), надменного и грубого в отношениях с царевичами.
Все это знал князь Багратион и ездил к своим соотечественникам в штатском платье; государь же, Александр Павлович, не только разрешил но, кажется, сам же и присоветовал князю такую "домашнюю политику".
И вот случилось, в один зимний вечер, что Багратион, в невзрачной штатской шинели с полинялым бобровым воротником и в меховом картузе, шел по улице и на дороге ему попался строящийся дом, обставленный забором, причем, для пешеходов, сделаны были, как водится, узкие подмостки.
Багратион шел, задумавшись и не заметил, что навстречу ему приближался высокий молодой офицер, в гвардейской кирасирской каске и новехонькой шинели с "великолепными бобрами". Офицеру не понравилось, что "старый штафирка" не дает ему дороги. Он приналег сильным молодым плечом, Багратион слетел с мостков в снег, чуть не упал и забранился:
- Что ты толкаешься! (По обычаю старых грузин, князь всем говорил "ты").
Офицер вспыхнул: - Что-о-о! Это что за фамильярности? Как смеешь говорить мне "ты", что кричишь, старый невежа!
- А ты что кричишь, молодой невежа.
Офицер окончательно вышел из себя; он ухватился за ножны палаша и выдвинул его из-под шинели.
- Вот ты еще поговори у меня, так я тебя палашом вытяну, да еще в будке посидишь!
Но Багратион уже успел опомниться. Он сообразил, что между ним и его противником целая бездна разницы, понял, что его не узнали и это небывалое приключение тешило его. Он рассмеялся и сказал:
- Не боюсь твоего палаша, много я их видел на своем веку, а в будку, тебя, озорника, посадить следует, а не меня. Я тебе ничего не сделал, а ты меня толкнул, да еще нагрубил!
Этот твердый тон, самоуверенность и беззаботный смех странного незнакомца, несколько озадачили офицера. Он перешел на "вы" и проговорил гораздо тише, но все-таки надменно:
- Каждый из нас, гвардейцев, имеет счастье быть лично известным государю императору. Его величеству угодно, чтобы гвардейским офицерам оказывали уважение. Вы, сударь, загородили мне дорогу и должны еще быть благодарны, что я ограничиваюсь одним напоминанием!
Багратион пуще захохотал и возразил очень спокойно: - Ну, нет, брат, рассказывай кому другому, а я характер и мысли государя знаю получше тебя. За подобные дела он, ваше благородие, по головке не погладит!
Такая отповедь еще более смутила офицера; как ни молод он был, однако, не мог не догадаться, что слышит голос человека, привыкшего более повелевать, нежели подчиняться. Поэтому, кирасир сошел с мостков, нагнулся к самому лицу Багратиона и стал его разглядывать в упор.
К сожалению, этот прославленный воин, с 1799 г., почти постоянно был на войне, а в Петербург наезжал только по временам, так что, хотя все знали его по репутации, но многие из гвардейских офицеров не знали его по наружности, а этот был, только что произведенный корнет! Лицо "старого штафирки" с огромным носом, его меховой картуз, надвинутый на уши и скромная шинелишка, - все это произвело на юношу весьма посредственное впечатление.
Он счел позволительным перейти опять на "ты" и сказал покровительственным тоном: - Ну, ну, не сердись, высокий нос! Иди, иди, себе, - высокий нос! Кирасир был из остзейцев и, очевидно, сделал вольный перевод немецкого слова "hochnäsig" (высокомерный), а так как, в данном случае, это выходило очень остроумно, то молодой барон остался доволен собою; он, в свою очередь, засмеялся и пошел своею дорогой, не обращая ни малейшего внимания на "штафирку".
Но Багратион, кажется, не остался довольным, потому что погрозил пальцем и закричал вдогонку: - Ну, постой, брат, мы еще встретимся. Посмотрим, кто кому дорогу даст! Увидим, чей нос выше поднимется и чей ниже опустится!
И он тоже пошел в сторону. В эту минуту, знаменитый князь Петр Иванович, вероятно, еще более понял и одобрил нелюбовь своих соотечественников к военному русскому мундиру. Вскоре после этого происшествия, был большой бал в Зимнем дворце.
В передних рядах густой массы приглашенных, ожидавшей выхода государя, стоял статный молодой кирасир, в щегольском белом колете, в чулках и башмаках. Ловко и небрежно придерживая, под мышкой шляпу с белым плюмажем, он самодовольно щурился, кивал знакомым и разглядывал в лорнет дам, сидевших на хорах. Вдруг, за спиной юного барона раздался грубый шёпот: - Давай дорогу, а то я тебя палашом вытяну!
Барон быстро и сердито обернулся. Перед ним стоял "высокий нос" князь Багратион, в полном мундире, с Георгиевской и Андреевской звездами на груди, стоял лицом к лицу со своим озорником и разглядывал его так же пристально и в упор, как тот недавно разглядывал штафирку; потом князь наклонился и тихо сказал: - А вон стоит Горголи (Иван Саввич), вели посадить меня в будку!
Но офицер, спеша посторониться перед знаменитым начальником, уже "отлетел в сторону", с низким поклоном. Багратион развел руками: - Вот ведь, какую широкую дорогу дал! На целых три аршина, а намедни и трех вершков пожалел!
Кирасир стал поспешно извиняться, беспрестанно краснея и кланяясь. Но он не успел докончить своих извинений, потому что блестящее собрание заволновалось и раздвинулось на обе стороны шпалерами. Кирасир хотел было юркнуть в толпу, но Багратион придержал его за рукав и сказал: - Подожди-ка, нам еще переговорить нужно, а пока постоим тут; вместе государю поклонимся.
В эту минуту, появился император Александр Павлович и медленно пошел по зале, кланяясь направо и налево. Заметив Багратиона, он прямо подошел к нему, протянул руку и весело сказал: - Слышали новость? Михаил-царевич, сын грузинской царицы Марии (Мариам Георгиевна; спасибо Наталья Кудрякова), едет в Петербург.
- Слышал, государь, отвечал князь, - радуюсь за него. Прекраснейший, очень способный молодой человек!
На это государь сказал: - Да-да, и я очень, очень рад! Потом засмеялся, взял Багратиона за пуговицу и шутливо проговорил: - А ведь нам с вами фрак надевать придется! Багратион состроил испуганную физиономию и ответил: - Нет, ваше величество, Боже меня сохрани надевать фрак, - я о нем и думать-то боюсь...
- Вот не ожидал, - перебил император, - за что же такая немилость?
- А потому, государь, что меня на днях на улице чуть не побили, да еще в будку хотели посадить. Александр Павлович посмотрел на князя со сдержанной улыбкой недоумения, наклонил левое ухо и спросил: - Не шутите?
- Как я осмелюсь шутить, государь, - воистину было так! Впрочем, моя вина! Я старый человек, неповоротливый, замешкался дать дорогу одному молодому господину... гвардейскому офицеру.
Государь, сначала смеявшийся, при слове "офицеру" вдруг сделался очень серьезным и спросил резко и сухо: - А не знаете, какого полка?
- Как не знать, ваше величество, - это такой полк, которого нельзя не знать!
Император опять и еще строже спросил: - А в лицо не помните?
- Помню, государь! Долго будет мне памятно это лицо!
Государь сильно нахмурился, стал нервно притопывать носком правой ноги и повелительно сказал: - Завтра же, все наличные офицеры этого полка должны явиться к вам с извинением. А я, прошу вас, указать на виновного и с него примерно будет взыскано.
С этими словами, император стал нетерпеливо смотреть по сторонам. Он отыскивал кого-то глазами. Багратион низко поклонился, но взгляд его лукаво скользнул по лицу молодого соседа. Это лицо побелело, как его колет. Но опытный и находчивый "суворовец" сейчас же догадался, что государь ищет начальника гвардейской кавалерии Уварова (Федор Петрович), и поспешил отклонить бурю.
- Осмеливаюсь просить ваше величество, уж для меня, старика, благоволите на этот раз оставить дело без внимания! Я сам был молод и не так еще проказил... да Бог и Царь миловал! При том, смею признаться, что я дал себе честное слово не портить карьеры молодого человека. Еще раз всенижайше прошу, государь! Дозвольте старому солдату сдержать слово, от которого он никогда не отступал.
Император смягчился; лицо его приняло особенно кроткое и доброе выражение. Он сказал все еще холодно и серьезно: - Ну, как хотите! Однако я делаю это только для вас, Петр Иванович, того следовало бы сейчас же удалить из гвардии! Мне таких офицеров не нужно!
При поклоне, которым князь благодарил за милость, он опять успел украдкой, взглянуть на своего соседа озорника. Тот, из бледного, вдруг сделался пунцовым. Государь поговорил еще несколько минут и пошел дальше. Багратион, выждав удаление, взял под руку молодого кирасира, отвел его в сторону и сказал на ушко:
- Вот видишь, брат, а ведь, в самом деле, мы с тобою чуть-чуть в будку не угодили! Как отец советую тебе: давай дорогу всем старым людям, хоть бы они в лохмотьях ходили. По платью не встречай, а то нарежешься] Послушайся ты меня. Вот хоть бы и теперь; ведь хорошо, что на такого напал... Ну, я, что же такое, - не важная особа, а ведь наткнешься на другого, так он тебе такой нос наклеит, что еще длиннее моего! Ну, прощай, Бог с тобой.
С этими словами, Багратион ушел, но мучения несчастного кирасира не кончились.
Я уже сказал, что в ту пору популярность князя Петра Ивановича достигла высшей степени. Тогда еще носился над ним бессмертный дух Суворова и зеленели лавры недавних, знаменитых побед. Все с величайшим любопытством и уважением смотрели на этого обожаемого войском героя и почет, каким он пользовался, переносили отчасти на всех тех, с кем он говорил или сносился, тем более, что Багратион был крайне молчалив и необщителен, особенно в публичных собраниях.
Если он заговаривал с молодым офицером, то эту редкость считали "событием", а если князь говорил с ним долго, то уже никто не сомневался, что карьера молодого человека "поднимается". Поэтому, не успел Багратион удалиться, как все обступили юного барона и осыпали его усердными уверениями и благопожеланиями: - Ну, что, адъютантом к князю? Поздравляю-поздравляю! Счастливый нумер вынул, - завидная карьера! Дай Бог, дай Бог!
Напрасно кирасир отмахивался обеими руками и клялся, что "об адъютантстве помину нет"; никто не хотел верить: "Скромность, скромность, - твердили все, ну, да и понятно, до времени трубить победу не следует! Умно, очень умно!", и проч. И оставалось юному кирасиру, как можно скорее уехать с бала, чтобы избавиться от невыносимой докуки.
Молодое самолюбие пылкого и гордого офицера сильно пострадало. Самое помилование было ему в тягость. Он, на другой же день, поехал в Уварову, доложил ему обо всем подробно и сам просил взыскать как можно строже. Уваров поскакал к Багратиону благодарить за деликатный и хлёсткий урок озорнику. Генерал прибавил: - А я этого молодчика все-таки велел упрятать на гауптвахту на две недели. Он еще должен быть счастлив, что дешево отделался.
Но Багратион страшно рассердился и накинулся на Уварова хуже, чем на своего озорника. - Я, кажется, тоже в эту историю замешан, - говорил князь, - а ты распоряжаешься, не переговорив со мною. Что ты мудришь? Что ты не в свое дело впутываешься?
- Да, помилуй, Петр Иванович, - оправдывался удивлённый Уваров: - как же не мое дело? Кому же их учить, как не мне?
- Не твоя беда! Не твоя беда! - кричал Багратион, - государь помиловал, простил и кончено! Что ты умничаешь! Иди сейчас же, отмени свое распоряжение, а иначе я с тобою не знаком! И он взял за плечи Уварова и просто выпроводил его. Генерал засмеялся, поехал и отменил приказание.
В 1840-50 годах, проживал в Петербурге старый, израненный ветеран, отставной генерал-майор Отто Григорьевич Унгерн-фон-Штернберг, женатый на родной сестра моей матери. Он был старый лейб-гусар, служил в "гусарах Марии Фёдоровны", как он выражался. Старик вообще не любил хронологию, но из его разговоров и, судя по портрету, в молодых летах, где, вместо ментика висит на плече барсовая кожа, можно догадаться, что дядя служил в лейб-гусарах в конце XVIII и в первое десятилетие 19-го.
Когда я рассказал ему историю с Багратионом и молодым кирасиром, дядя, к удивлению, отвечал, что очень хорошо знает ее, но что мне и половины не передали, и то, что я знаю, то есть случай на улице, не интересен сам по себе, как обычный в ту пору уличный скандал.
Самое же любопытное было то, как находчиво и умно Багратион отделал своего обидчика. Этот обидчик оказался другом и земляком дяди (остзейцем). Назвать его старик не хотел, кажется, потому, что он был представитель одной из лучших рыцарских фамилий остзейского края.
Дядя сказал только, что это был человек запальчивый и гордый; их дружба началась с крупной ссоры, чуть не дошедшей до дуэли, но потом дело окончилось и они стали приятелями. На балу, где Государь говорил с Багратионом, дядя сам был, но ничего не видел и не слышал. Только через несколько дней, при встрече в Царском Селе, кирасир спросил: - Знаешь ли, что случилось. На вопрос: Что же такое вышло, кирасир отвечал: "Я ловко попался, проклятая история, чуть не разжаловали, - на волоске висел".
Потом он рассказал дело, со всеми подробностями, кроме сцены Багратиона с Уваровым, слышанной дядей от самого генерала, к которому он в ту пору заезжал узнать, не будет ли иметь эта история последствий для его приятеля.
Продолжение следует