"В круге сомнений и жалких протестов
Плачет-смеется смерти невеста,
Плачет-смеется смерти невеста.
Смерть приготовила славное место.
Сырость выходит из темных подъездов.
От сырости стынут тени оркестра.
Безропотно стынут тени оркестра.
Глаза дирижера горят в неизвестность.
Кожа покрылась фарфоровым треском.
Глаз покатился в условное место.
Волосы сломаны огненным блеском.
Всё замешалось отравленным тестом.
Разорвано ветром тело невесты.
Невеста смеется, плачет невеста.
Невеста ложится в условное место.
Ветер молчит и молчит невеста".
Сегодня на встрече киноклуба мы обсуждали второй фильм «Трилогии депрессии»: Меланхолию. Погруженный в депрессию, Триер пробует выйти из нее с этим фильмом, или по крайней мере высказаться.
Фильм начинается прологом образов в замедленной съемке, предвещающих что-то пугающее и масштабное. Тягучее время льется, заставляя героев вязнуть в застывающих кадрах: Жюстин замерла плывущей Офелией в свадебном платье с букетом в руках, Клер несется в никуда с сыном на руках, проваливаясь каждым шагом по колено в газон, антрацитовые нити земли, связывающие ноги Жюстин, не дают ей сделать следующий шаг, широким планом открываются огромные солнечные часы, увековечивающие время - покоя нет, только замедление. Так тянется депрессия, поглощающая, словно зыбучие пески.
Первая часть: Жюстин
Молодожёны застревают в лимузине, который не может вписаться в поворот. Приходится выйти, идти пешком и опоздать. С самого начала всё идёт не так. Клэр встречает сестру с упрёком за нарушение регламента, Жюстин лишь хихикает — и тут же поднимает взгляд к небу, где находит свою тревогу. Именно там, над праздничной мишурой, уже висит её меланхолия.
Что такое эта свадьба? Жюстин получает всё, что «следует» желать: богатого мужа, карьерный успех. Но именно этот набор благ оборачивает её в пустоту, в которой внешние достижения теряют силу. Она продолжает исполнять долг: танцует, слушает тосты, улыбается. Но социальные ритуалы для неё уже мертвы, они не дают опоры.
Она ищет опоры. В матери, мать гонит ее прочь. В отце, но тот, окруженный очаровательными "Бетси", ускользает от разговора. В муже, но он не слышит. Он уже создал для нее картинку предстоящего счастья в яблоневом саду. Но Жюстин не принимает этот образ мертвого счастья. Даже Джон, муж ее сестры пробует дать ей опору: «я оплатил эту свадьбу на условии, что ты будешь счастлива». А сестра бросает: «Разве это не то, чего ты хочешь?» Но Жюстин не хочет.
Меланхолик надеется, что наконец поймает взгляд Другого. Поэтому он бросается навстречу требованиям Сверх-Я, достигая еще и еще, пока не оказывается в пустоте, отвергнутый и залитый болью существования. В фильме это читается в сценах с Удо Киром, свадебным организатором, который прикрывает лицо рукой, чтобы «не видеть» невесту, испортившую его идеальную картинку.
Сцена с Джоном, выбрасывающим чемоданы матери сестер, что это как не фрейдовское Fort-da, игра в катушку? Провал меланхолика — это невозможность первичной символизации: уход матери, пустота ее отсутствия в неврозе, или психозе оборачивается символом, она прикрывается, заменяется. Меланхолик же остается лицом к лицу с этой пустотой. И впоследствии он не ловит взгляд Другого в зеркале, который подарил бы ему идеальный образ себя, ввел бы ребенка в мир, где тот обретет свое место. Я меланхолика обеднено, пусто. Меланхолик не может потерять объект, ввиду невозможности его символизировать, что заставляет его испытывает почти физическую боль существования. Жюстин постепенно наполняет усталость, тело теряет ощущения.
На свадьбе начальник Жюстин требует от нее слоган для рекламы. Но она уже не способна дать ничего, так как любые блага оборачиваются для ее фикцией. Загнанная в угол, она лишь извергает «Ничто». Вот ее ответ. Маркетолог продает образ жизни, мечту, как счастье маленького другого. Но Жюстин, схваченная меланхолией, больше непричастна Воображаемому, ей недостает образов, которые бы сделали ее мир связным и дающим надежду. Для нее есть только мертвые слова и ничто Реального, которые и соединяются в этот слоган «Ничто».
Фильм сопровождает музыка Вагнера «Тристан и Изольда». В первую очередь, Триер сразу намекает, что нас ждет трагедия. Но одновременно можно найти и сюжетные отсылки. Предстоящая свадьба Изольды - это свадьба с нелюбимым. Изольду отдают в руки мужа. Это заставляет задуматься, а что за рок отдает Жюстин в объятия Майкла. Дальше мы поймем, что это долг - единственный двигатель, удерживающий меланхолика на плаву. Также Изольда и Тристан умирают в апофеозе любви, словно тонут в наслаждении. Но Жюстин не любит. Может быть, ее свадьба, свадьба Офелии, это свадьба со смертью?
Если мы посмотрим на Меланхолию в контексте двух других фильмов трилогии, то можно обратить внимание, что Триер исследует в них женщину и её наслаждение. В Меланхолии Другое, женское наслаждение оборачивается уже не психотическим. В глазах мужчины оно опрокидывает в меланхолию с её безнадёжностью и поглощением мертвым временем.
Во второй части, Клэр, появляется другая сторона женского. Кое-что о ней мы узнаем ещё во время свадьбы. Если Жюстин вслед за матерью отвергает социальный закон и ищет "настоящего", то Клэр скорее бежит в социальные нормы, в ритуалы и закон как гарант стабильности, как попытку преодолеть наслаждение.
Но в отличие от своего мужа, живущего в фаллической логике и не допускающего ошибки и вторжения Реального, Клэр чувствует, как шатко все вокруг. Дочь отвергающей матери и несостоятельного отца, она является сестрой Жюстин.
Что удерживает Клэр в границах? Её муж как закон, за которого она хватается в страхе и предчувствии катастрофы.
Клэр, в противоположность сестре, выбирает путь женщины-матери: она заботится о сыне, заботится о семье.
Сына, которым заполняет она свою дыру, до поры она может удерживать на дистанции. Но когда Джон умирает, пространство между ней и ребёнком схлопывается: она буквально мечется в панике с ним на руках. Закон в лице Джона умирает, а попытки своими силами восстановить порядок (Клэр ищет поддержки у Жюстин, когда просит её сделать всё "правильно": выпить по бокалу вина, включить подходящую музыку), терпят крах.
Может показаться, что Клер не справляется. Но в действительности все запустила именно Жюстин. Пусть меланхолик причастен истине, но это истина смерти и конца времени. Лакан говорил о меланхолии как нравственной трусости. И эта трусость, пожалуй, радикальнее любой другой - это трусость желать и держать речь. Жюстин сдаётся и тащит за собой всех.
Другое наслаждение за рамками фаллической логики ускользает и в этом фильме. Но это завораживающее зрелище.