Баронову снилась мать. В первый раз за все время.
Будто сидит она в их квартире, старуха – старухой, натурально – баба яга, в своем кресле перед телевизором и выговаривает ему:
- а ведь обманул ты меня, Вадька, весь в папашу, ирод. Ты мне что, стервец, пел, когда бумаги заставил подписать? Что я как сыр в масле кататься буду? королевой буду в этой богадельне жить? Чисто санаторий... Санаторий, да. Для таких, кто пузо нажрал и остановиться не может. Для тех, кому водой из-под крана чуть тепленькой за счастье раз в неделю помыться. Ну, или для тех, кто счастлив, что на постели спит и сверху не каплет... Ты ж, скотина, приезжать обещался чуть не каждые выходные. Ну, это мне сразу тут пояснили, чтоб не ждала. Мол, не бывало ещё такого за столь лет, чтоб хоть кто-нибудь приехал... Тебя, поганца, как земля-то носит? И спишь спокойно, совесть не мучает? Аааааа… Нет же ее у тебя и не было никогда. Сызмальства был никчемушный, а тут глянь-ка, прислугу себе завел... Барином стал. Думаешь, помрёшь, так в хрустальном гробу лежать будешь? Я б на твоем месте, Вадька, какую – нибудь конторку подыскала, да деньжат им заплатила, чтоб хоть похоронили по – человечески. А то, как бы ни бросили тебя твои друзья – приятели да девки – однодневки в морге лежать. Ты ж никому не нужен, никому ни сват, ни брат… Тебя ж и вспомнить будет некому... И на могилу никто не придёт, как ко мне никто не ходит…
-у меня дочь есть между прочим
- да только у нее – то отца нет. И не было никогда. А то еще и вправду придет. На могилку плюнуть.
Старуха хрипло захохотала, закашлялась…
- а с конторкой – то поторопись… Недолго тебе осталось. Скоро уж свидимся. Погляжу я в твои глаза бестыжие…
Скооооорооо.
Последнее слово прозвучало как карканье, Баронов дернулся от матери и… проснулся.
Сердце колотилось где -то едва ли не в горле. Весь мокрый, в холодном липком поту, задыхаясь, он кое -как поднялся и добрел до ванной. Из зеркала на Вадима Алексеевича смотрел, без преувеличения, старик, едва ли внешне моложе только что виденной во сне матери: изможденное лицо, мешки под глазами, синюшные губы… Он вспомнил, как кардиолог все пугала его этими синюшными губами, мол, приступ это, надо срочно скорую. Баронов дернулся было обратно в спальню за телефоном, но остановился в дверях ванной, отчего – то стало все равно. Сил уже не было бороться. Тем более, что мать вон сказала, что недолго осталось. Правда что ли поискать какой- нибудь посмертный сервис? А деньги, предприятия, недвижимость… Это все кому? Собачьему приюту?
Он все – таки нашел спрей, потом телефон.
Он насчитал десять протяжных гудков, прежде чем ему ответили. Голос целительницы был спокоен и бодр:
-доброй ночи, Вадим Алексеевич. Что – то случилось?
-где похоронена моя мать?
Баронов мог поклясться, что слышал, как женщина усмехнулась. Но голос ее оставался ровным:
-в мои задачи не входило узнать место захоронения. Для решения вопросов с Вашим здоровьем это несущественная, я бы даже сказала – излишняя информация.
- а вдруг она как – то на меня повлияла? На расстоянии… ну, там порчу навела. На смерть…
Баронов говорил и одновременно сам себя накручивал: за год он побывал у всяких «специалистов», так что и терминологии нахватался, и всякую критику к ним потерял. Он был готов поверить черту в ступе, лишь бы помогло…
На том конце провода помолчали.
- не думаю, Вадим Алексеевич, что Вашей маме было до этого… Но место захоронения наверняка зафиксировано в приюте, где она умерла.
И, не дожидаясь ответа, положила трубку.
Баронов глянул на экран телефона – 4:23.
Ну и хрен с ней. Подумаешь, разбудил. Цаца какая. Не входило, видите ли, в ее задачи. Шариться в моей жизни в ее задачи тоже не входило, а порылась же, от души, как курица в навозе…
Спать он больше не лег, боялся, что снова увидит мать. Хотел было напиться, но вспомнил, что собирался ехать в офис, и передумал, до утра бродил по дому, спустился на кухню, пару раз запускал кофемашину, нашел в холодильнике какой -то сыр, но не нашел хлеба: то ли его не было, то ли он просто не угадал, где тот может лежать…
После увиденного во сне практически кошмара, полубессонной ночи, крепкого кофе и невозможности напиться чувствовал себя Баронов к утру совершенно отвратно: в груди привычно ныло и саднило, в голове стоял туман и настроение было соответствующее – злобное и подозрительное. Едва дождавшись 9 утра, он вышел к машине, чем преизрядно удивил водителя, потому что за все время работы на этом месте, а это без малого пять лет, в назначенное время не выезжали ни разу, а в последнее время частенько не выезжали вообще. Пробок в это время почти не было, и до бизнес – центра, где холдинг занимал целый этаж, добрались быстро, а вот припарковаться оказалось проблематично: всю улицу перед въездом на парковку перекрыла глубокая канава, на дне которой копошились люди в оранжевых жилетках. Баронов выругался вслух, дурное настроение и мнительность требовали выхода. И невозможность нормально попасть в офис он принял за очередной дурной знак. Как знать, может быть его давно уже фактически списали? И, в глубине души понимая, что выглядит сейчас законченным психом, Вадим Алексеевич, выходя из машины, приказал:
- дай – ка мне свой телефон. И припаркуйся где – нибудь во дворе, не мозоль глаза.
Справедливости ради вряд ли кто-нибудь бы смог узнать машину шефа, выглянув в окно 18-го этажа, но когда это параноиков в чем – то мог убедить здравый смысл?
Стоя в холле в ожидании лифта, он зацепился взглядом за список арендаторов: в офисе под номером 512 значился частный юрист Вадим Алексеевич Караваев, обещавший представительства в суде и розыск пропавших должников. Баронов ухмыльнулся про себя на диапазон предложений, но номер офиса запомнил. Юрист – тезка был, по его мнению, хорошим знаком.
Поднимаясь на «свой» этаж, он пролистал контакты в телефоне водителя. Там действительно оказались номера, которых, с точки зрения Баронова, быть не должно было. К моменту выхода из лифта он был уже практически в бешенстве.
Офис был тайной гордостью Баронова, средоточием его представлений о вершине удобства и роскоши, допустимых для рабочего пространства. Г-образный этаж естественным путем делился на две неравные части – пространство для руководства и для всех остальных. В «коротком коридоре», как называли его сотрудники, располагалась комната совещаний и переговоров и состоящий из нескольких помещений кабинет Баронова с вместительной приемной – «предбанником», где неизменно восседала хорошенькая секретарша с точеной фигуркой, неизменной кудрявой копной белокурых волос и неполным набором моральных устоев: изменять шефу разрешалось только с собственным мужем, в деловых вопросах надлежало хранить собачью преданность и по мере сил и возможностей «стучать» на всех. Нынешняя хозяйка «предбанника» была в меру хороша, в отличие от предыдущей варила вкусный кофе и печатала без ошибок, всегда была готова разделить с шефом кожаный диванчик в дальней комнатке за его официальным кабинетом и отличалась веселым и легким нравом.
И именно ее номер обнаружил Баронов в телефоне водителя под именем «Леночка – секрет».