Цецен Балакаев
ДОЛЯ
Монопьеса по мотивам рассказа Людмилы Анисаровой «Учительница»
Действующие лица:
ИННА ПАВЛОВНА (Учительница) – женщина за шестьдесят, словесник, вышедшая на пенсию, но не переставшая быть педагогом до мозга костей.
Место действия:
Комната в хрущевке. Скромно, но со вкусом. Книжные стеллажи от пола до потолка. На видном месте – портрет сына в юности. На столе – стопка ученических тетрадей (репетиторство), телефон. За окном – бесснежный, хмурый февральский вечер.
Время действия:
Наши дни. Вечер накануне звонка сына.
Общая продолжительность: 18-22 минуты
Инна Павловна одна. Она не сидит на месте. То подходит к окну, то садится в кресло, то опять встает. В руках – телефон. Она смотрит на время, откладывает, снова берет. Физически она здесь, но душа её – в страшном беге между материнской любовью, стыдом и яростью.
Останавливается у окна, говорит в темноту, словно репетирует.
ИННА ПАВЛОВНА.
– Знаешь что, сын...
Молчит, горько усмехается.
– Скажет ли? Получится ли? Что я слышу в ответ? «Мам, брось свои учительские замашки». И обязательно добавит: «совковые». Слово-то какое – зубастое, склизкое. «Совковые». А что, сынок, плохие были замашки? Добро сеять? Правду от кривды отличать? За Родину, если надо, головой отвечать?
Подходит к книжной полке, проводит рукой по корешкам. Чехов, Толстой, Распутин.
– Вот мы с тобой, книжный шкаф, и остались. Всю жизнь я учила: «Человек – это звучит гордо!». А он мне: «Человек создан, чтобы радоваться жизни. Он никому ничего не должен». Слышишь, шкаф? Ни-че-го. Даже Родине. Даже матери.
Садится в кресло, устало запрокидывая голову.
– В подъезде меня зовут Учительница. За глаза. А в глаза – Инна Пална. Когда-то я этим гордилась. Гордилась классом, пионерскими сборами, тем, как мои мальчишки стеной вставали за правду. А теперь... (Пауза.) Теперь я боюсь своих учеников. Боюсь спросить: «А где ваш сын?». А вдруг – там? А вдруг – на щите? А мой... Мой в тепле. В Грузии. Хачапури макает, пока сын Светы-продавщицы, у которого трое детей, ремонтирует подбитые танки под обстрелами.
Голос срывается, но она пересиливает себя.
– Я иду в молочную специально рано утром, когда никого нет. Спросить про Артёма. Света рассказывает спокойно: «Ремонтная рота, Инна Пална, на передок отправляется. Технику тащат – и нашу, и чужую». А у самой глаза сухие. Потому что горло перехвачено от гордости за сына. А у меня... У меня от гордости горло не перехватывает. У меня от стыда.
Вскакивает, начинает ходить.
– Я представила, что скажу ей? Представила? «Здравствуй, Света, а мой Славик в Грузии, он "лисапед" крутит и доли в нашей Победе лишился». Нет! Не скажу. Солгу. Как и всем. Зое, подруге детства, солгала: «Бронь, говорит, у него на предприятии». Ой, язык-то как поворачивается? Ведь учительница! Истина – в тебе была. А теперь... Раскольников. «Ножницами отрезанная от всех».
Замечает стихотворение в телефоне. Читает вслух с нарастающей болью.
– «Лежи, загорай под сливами, / Макай хачапури в лобио...» Хочется защитить. Он же работает, не лежит. В игры компьютерные мозги вкладывает. Для меня это хуже. У нас Серёжа Хабаров из бывшего класса – добровольцем ушёл. Погиб. А мой золотой медалист... офицер запаса... "игры". Господи, где я тебя упустила? В какой момент ты решил, что можно быть умным и чистеньким, пока другие гниют в земле за твою свободу?
Останавливается перед портретом сына.
– Он меня сейчас убеждает переехать к нему. Квартиру продать! Чтобы я там... что? Слушала, как они презирают мою страну? И себя, предательницу, в зеркале видела? Нет. Я ему сегодня скажу. Я всё скажу.
Садится, начинает загибать пальцы, как на уроке.
– Первое. Крёстная твоя, тётя Валя. Она сети маскировочные плетёт. И библиотека её – весь фонд помощи фронту. Тоннами отправляют. Это, сын, правда. Быть со своим народом – вот правда.
Второе. Тётя Таня. Её школу по центральному телевидению показывали. Дети пишут письма бойцам. А ты... Ты бы их высмеял, да? Сказал бы, зомбируют?
Третье. (Замолкает, голос становится хриплым.) Третье – это стихи. Валя прислала. Распутин... «Живи и помни». Я всю ночь не спала.
Подносит руку к виску.
– «В будущей нашей победе / Доли лишился ты!» Понимаешь? Доли. Части. Кусочка правды о себе. Ты изгнал себя сам. Ахматова писала: «Темна твоя дорога, странник. Полынью пахнет хлеб чужой».
Вдруг выпрямляется, её голос наливается жестокостью учителя, ставящего двойку.
– Но есть ещё одна сторона. Страшная. Я думаю о ней и... прощаю? Нет. Я её боюсь. Я сейчас, вот этими руками, хочу... Нет, не хочу! Не могу хотеть! Но мысль: почему я должна его отдать? Почему?! У меня никого нет. Только он. Почему Света отдала, а я должна прятать своего?! Это – подлость. Перед Светой. Перед Машей с первого этажа, у которой сын-десантник там, где надо.
Садится на пол, обхватывая колени. Совсем старушка.
– Я кручусь. Как белка в колесе. Между материнским эгоизмом... и позором. В храм хожу, а причащаться не могу. Потому что не простила? Нет, я бы простила, если бы вернулся... Но я боюсь просить у Бога. Чтобы ему в Грузии хорошо было? Не могу. Чтобы наказал? Господи, прости меня... не знаю, что просить за сына.
Звук невидимого домофона. Она вздрагивает, оглядывается в испуге.
– Господи! Кто там ещё?!
Пауза. Тишина кажется вечной. Она прижимает руки к груди.
– Но в рассказе... В рассказе-то звонок в дверь. А не по телефону. Писательница знает. Я – учительница. Мы понимаем, что кульминация – это когда слово переходит в дело.
Поднимается, идёт к воображаемой двери. Голос меняется, становится растерянно-счастливым, неверящим.
– Мам, открывай давай!
Шепотом.
– Сын.
Делает шаг назад, спиной к зрителю. Голос её звенит.
– Мы просидели на кухне всю ночь. Я сказала всё. Всё, что жгло. Исхудал он. Скулы острые. Глаза виноватые. И главного я не услышала. Зачем вернулся? Потому что друг погиб? Потому что совесть заела? Или потому что у той, с Алисой, не срослось?
Медленно поворачивается лицом к залу. Слёзы текут по щекам, но она их не замечает.
– Но он сказал другое. Он сказал: «Завтра утром в военкомат. По контракту».
Короткий, судорожный вздох. И затем – фраза, сказанная абсолютно спокойно, учительским тоном, только голос предательски ломается.
– Соседки видели: как я крестила такси. Крестила вслед. А он уехал.
Замолкает. Садится. Берёт в руки стопку тетрадей. Наконец-то наступает та самая тишина, которой она так хотела. Но она страшная.
– Маша... соседка... плакала вместе со мной. За занавеской. С оранжевыми солнышками. Она ничего не знала про Славика. Но сердцем, бабьим сердцем, поняла.
Смотрит в зал поверх очков. Последняя реплика – не героине, а нам.
– «По-любому победим», – говорит Маша каждый день. Плетёт сети. Верит.
А что остаётся нам, учительницам? Ждать. И крестить вслед. Потому что «доли лишился ты» – это страшно. Но ещё страшнее – лишиться надежды, что он эту долю вернёт.
Занавес.
КОНЕЦ.
19 апреля - 9 мая 2026 года
Санкт-Петербург
Разбор рассказа Людмилы Анисаровой: https://dzen.ru/a/ac6Tc9uf-TRV3vGm