«В поисках друга»
Год пролетел как один тоскливый норвиджский вторник.
Томас Патерсон ждал писем. Сначала — с нетерпением, почти с детским азартом. Он проверял почтовый ящик дважды в день, отгонял от двери рассыльного с утренним выпуском и прислушивался к шагам на лестнице. Ничего. Прошёл месяц. Потом два. Патерсон перестал дёргаться, но привычка осталась: каждый раз, возвращаясь домой — из редакции, из пивной «Хромая собака», от зубного врача на Эвингтон-роуд — он медлил перед дверью, будто надеялся увидеть конверт с борнейской маркой, просунутый снизу.
Конвертов не было.
— Он умер, — сказал себе Патерсон в сентябре, сидя в залитой светом от уличного фонаря гостиной Генри. Ключи от дома Мортон оставил ему перед отъездом — «на всякий случай, Томас, ты же знаешь, всё может случиться». Патерсон тогда посмеялся. Сейчас он сидел в кресле, из которого Генри смотрел на огонь, и пил его чай из его кружки. За окном по-прежнему моросило.
— Он не умер, — ответил он сам себе вслух. Голос прозвучал слишком громко в пустой комнате. — Он просто пропал. Это разные вещи.
В декабре Патерсон написал запрос в Министерство по делам колоний и в Королевское Геологическое общество. Ему ответили через два месяца вежливым письмом на трёх страницах, из которого следовало, что ничего не следует. Генри Мортон, геолог, выехал в Северное Борнео в назначенный срок, местные власти уведомлены, никаких сведений о происшествиях не поступало.
— Нет новостей — это тоже новость, — пробормотал Патерсон, комкая письмо. — И очень скверная.
В марте он начал собираться.
Редактор — человек с лицом, напоминавшим уставшую лошадь, — выслушал его, помолчал и сказал:
— Томас, ты уверен? Борнео — это не Кромерский маяк. Там могут быть болезни. Или чего похуже.
— Что может быть хуже болезни?
— Редактор «Норидж Ивнинг Ньюс», который остался без единственного колумниста, способного написать о закрытии пивной так, чтобы люди плакали над газетой, — вздохнул редактор. — Но поезжай. Только присылай хоть что-нибудь. Даже если это будет: «на меня внезапно напали и съели москиты».
— Договорились, — сказал Патерсон и вышел.
Через три недели он уже стоял на палубе парохода, вдыхал солёный воздух устья Темзы и думал о том, что это, пожалуй, самое глупое, что он делал в жизни после попытки научиться играть на волынке. С волынкой, впрочем, он быстро распрощался. С Борнео знакомство будет однозначно дольше.
---
Борнео встретил Патерсона стеной влажности, которая обрушилась на него в тот момент, когда трап коснулся причала. Казалось, можно зачерпнуть воздух кружкой и пить вместо воды. Пахло здесь очень непривычно: не углём и мокрой английской штукатуркой, а гвоздикой, древесной корой и чем-то кисловатым — то ли переспелыми фруктами, то ли прогревшейся на солнце тиной.
Патерсон стоял на причале в своём твидовом пиджаке — который он по привычке надел перед прибытием — и ощущал, как пот радостным потоком неотвратимо заливает всё пространство между его телом и одеждой, а потом вежливо сказал подошедшему к нему носильщику:
— Если я умру здесь в ближайшие полчаса, похороните меня лицом на запад. Чтобы я мог видеть Англию. Даже сквозь джунгли и расстояния.
Носильщик — пожилой китаец из общины хакка, каких в Сандакане было множество, — оказался человеком с невозмутимым лицом и отменным чувством юмора. Он взял саквояж, крякнул и ответил на почти безупречном английском:
— За полчаса не умрёте, сэр. Акклиматизация — три дня. А потом уже не захочется умирать. Захочется писать книгу.
— Я пишу колонки в газете, — вздохнул Патерсон.
— Тем более. Колонки будут писаться быстрее. И их легче перевозить через океан.
---
В Сандакане Патерсон задержался на три дня, и эти три дня стали для него настоящей школой выживания в тропиках. Город оказался пёстрым, громким и очень живым: китайские лавки с ярко-красными вывесками соседствовали с малайскими кофейнями, где в медных турках варили густой кофе с кардамоном, а на рынке пахло сушёной рыбой, манго, лепёшками с кокосом и — совершенно неожиданно — английским мылом. Патерсон, привыкший к чопорным норвиджским улицам, где даже собаки ходили с достоинством, чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Женщины в ярких саронгах торговали рыбой, выкрикивали цены так громко, будто решали многолетний спор. Дети гоняли мяч из скрученных тряпок прямо между прилавками, никого не боясь и задевая собой всё подряд. Старики под навесами разрезали ножами кокосовые орехи с такой скоростью, что их лезвия казались невидимыми.
На второй день после прибытия Патерсон купил себе лёгкую рубаху из местного хлопка — «баджу», как объяснил продавец, — и широкополую шляпу от солнца. Продавец, глядя на его примерку, сказал с улыбкой:
— Вы почти как местный. Осталось только научиться есть обеими руками, спать в гамаке и не бояться, что геккон упадёт с потолка прямо в ваш суп.
— С гекконами я как-нибудь договорюсь, — ответил Патерсон. — А вот спать в гамаке — это сомнительное удовольствие, оставьте для себя.
Рубаха оказалась ярко-жёлтой, потому что жёлтый краситель был самым дешёвым — из местных цветов. Синий и зелёный стоили дороже, и Патерсон, у которого бюджет был не резиновым (как он сам себе тихо пробубнил под нос, расплачиваясь с торговцем), решил не шиковать. В результате он выглядел в этой рубахе как канарейка, которую нарядили на карнавал, но ему было не до эстетики — рубаха хотя бы не липла к телу так сильно, как твид.
О чистке ушей и ногтей так же пришлось забыть на второй день. Ватные валики размокали в пальцах ещё до того, как приближались к уху, а под ногтями неизвестно откуда появлялась чёрная субстанция, которую Патерсон предпочёл не исследовать. Он философски решил, что гигиена — это, видимо, исключительно европейское изобретение, и в тропиках оно не работает. Вместо этого он начал осваивать науку выживания: как пить воду маленькими глотками, чтобы не потеть потом через пять секунд, как ходить в тени и как вежливо отказываться от угощения дурианом, который пах так, будто внутри него протухло что-то очень крупное.
— Вы быстро адаптируетесь, — заметил хозяин гостиницы на третий день.
— Я не адаптируюсь, — мрачно ответил Патерсон. — Я просто пытаюсь выжить.
---
На пятый день, немного придя в себя, Патерсон подошёл к хозяину гостиницы и спросил, не знает ли он толкового проводника. Тот, в свою очередь, отправил его к старому китайцу Тану, который торговал снаряжением и знал всех, кто ходил в джунгли. Лавка Тана находилась в конце узкого переулка, заваленного ящиками и бочками, и внутри пахло кожей, верёвкой и анисом. Сам Тан сидел за деревянным прилавком, жевал бетель и сплёвывал в медную плевательницу с такой точностью, что Патерсон невольно залюбовался.
— Мне нужен проводник, — сказал Патерсон, вытирая лицо носовым платком, который был мокрым насквозь. — Мой друг пропал. Геолог, мистер Мортон. Может, вы с ним встречались?
Тан посмотрел на него долгим взглядом, помолчал, сплюнул и кивнул.
— Помню. Очки. Молоток. Хорошо платил. Спрашивал про Оланга, из народа мурут. Оланг живёт высоко, три дня вверх по реке. Не ходит с теми, кого не знает. Я дам вам карту, но сам он не придёт.
— А кто придёт?
— Никто, — сказал Тан и вдруг крикнул что-то на незнакомом языке из глубины лавки.
Из-за циновки вышел паренёк. На вид ему было лет шестнадцать, может быть, семнадцать — худой, жилистый, с быстрыми глазами и копной чёрных волос, которые падали на лоб. Он был одет в выцветшую рубаху с оторванной пуговицей и драные шорты, а на ногах — какие-то непонятные сандалии, явно самодельные.
— Мой внук, — сказал Тан. — Чин Вэй. Говорит по-английски. Плохо говорит, но говорит.
— Я говорю хорошо! — возмутился паренёк на чистейшем английском, с лёгким, почти незаметным акцентом. — Я закончил миссионерскую школу и был на третьем месте.
— Там было всего три ученика, — хмыкнул Тан.
— Третье место — это всё равно третье место.
Патерсон невольно улыбнулся. Паренёк нравился ему всё больше.
— Ты знаешь джунгли? — спросил Патерсон.
Чин Вэй закатил глаза — так, как могут закатывать глаза только шестнадцатилетние, считающие всех взрослых безнадёжно отставшими от жизни.
— Я вырос в этих джунглях, — сказал он. — Знаю каждую тропу в двадцати милях от Сандакана. Оланга тоже знаю. Он мой дальний родственник, через бабушку. Очень дальний.
— Он врёт про родственника, — бесстрастно сказал Тан. — Но Оланга он знает. И может переводить — мурутский, ибанский, малайский, всё, что угодно. Бесполезный навык для лавочника, но для тебя, белый человек, — самое то.
— Дедушка, ты мог бы сказать это с большей радостью, — обиженно сказал Чин Вэй.
— Я сказал. Бери его, — обратился Тан к Патерсону. — Если он умрёт в джунглях — я спишу на твою совесть. Если не умрёт — пришлёшь обратно с подарком. Английский чай отлично подойдёт.
— Дед курит, — доверительно сообщил Чин Вэй. — Не берите ему чай, возьмите лучше сигареты. Он обрадуется больше.
— Я сказал чай!
— Сигареты, — твёрдо повторил внук.
Патерсон смотрел на эту перепалку и впервые за несколько дней улыбался по-настоящему. Путешествие в джунгли в такой компании казалось теперь ему менее страшным.
— Чин Вэй, — сказал он. — Ты нанят. Собирайся.
Паренёк просиял. Тан вздохнул, сплюнул и пробормотал что-то на китайском, что, по тону, означало скорее нечто вроде «ничего хорошего из этого не выйдет».
---
Первая попытка нанять дополнительного проводника — на всякий случай, для подстраховки — закончилась полным провалом. Молодой ибан по имени Джамаль уверял, что знает все тропы в хребте Крокер, и привёл их… обратно в Сандакан.
— Короткий путь, туан, — объяснил Джамаль, указывая на знакомую вывеску гостиницы. — Я решил сэкономить ваши силы.
Чин Вэй перевёл это дословно, а потом добавил от себя шёпотом:
— На самом деле он просто заблудился. Видите, как моргает? Это признак вранья. Я по морганию определяю.
— Откуда у тебя такие познания? — удивился Патерсон.
— Миссионерская школа. Отец Фрэнсис был ужасным картёжником, но великолепным детектором лжи. Я у него научился.
Патерсон заплатил Джамалю половину оговоренной суммы, и ибан ушёл, всё ещё часто моргая.
Вторая попытка была с малайцем Ахмадом, который говорил без умолку, знал всех белых на побережье, но, как выяснилось на второй день, не умел отличать следы кабана от следов человека.
— Смотрите, туан, здесь прошёл ваш друг! — радостно восклицал Ахмад, тыкая пальцем в глубокие отпечатки копыт в грязи.
Чин Вэй перевёл, и Патерсон, стоя по колено в болоте — в котором они завязли уже второй раз за день, — терпеливо объяснил:
— Ахмад, у моего друга на ногах ботинки. У кабана — копыта. Ты видишь здесь след от ботинка?
Чин Вэй перевёл. Ахмад что-то ответил, и лицо у Чин Вэя сделалось очень задумчивым.
— Он говорит, что, может быть, ваш друг снял ботинки, — медленно проговорил мальчик. — Чтобы не промочить ноги. Это же болото.
Патерсон замер. Логика в этом была — и это пугало его больше, чем сама мысль о том, что Генри идёт по джунглям босиком, а вместо ступней у него копыта.
— Чин Вэй, — сказал он. — Спроси у него, видел ли он когда-нибудь человека с копытами вместо ступней.
Перевод состоялся. Ахмад ответил — долго, с жестами. Чин Вэй перевёл:
— Он говорит, что не видел, но слышал от дяди. Дядя работал с одним голландцем, который…
— Всё, — перебил Патерсон. — Хватит. Мы возвращаемся.
Ахмад остался стоять в болоте с обиженным видом, а Патерсон побрёл обратно к тропе, проклиная всё на свете и сняв с себя по дороге семь пиявок. Одну он случайно раздавил, и теперь его новая жёлтая рубаха была залита чем-то тёмным и липким.
Чин Вэй, глядя на него, сказал философски:
— Вы похожи на человека, которого пытали.
— Я и есть тот человек, которого пытают уже почти неделю, — ответил Патерсон. — И пытают меня джунгли.
После двух неудач Патерсон решил, что Чин Вэя вполне достаточно, и отправился вверх по реке Кинабатанган, наняв лодочника-кедаяна по имени Мансур — пожилого, молчаливого человека с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дерева.
Лодка оказалась длинным долблёным каноэ с подвесным мотором, который чихал, кашлял и время от времени издавал звуки, похожие на предсмертный хрип.
— Надёжный, — заверил Мансур, заметив сомнение Патерсона. — Доведёт. Может быть.
— «Может быть» меня не устраивает, — сказал Патерсон, влезая в лодку и оступаясь на мокрых досках. Он упал прямо на дно, заодно опрокинув корзину с какими-то фруктами.
— Ничего, — сказал Мансур. — Фрукты всё равно надо есть.
— В каком смысле?
— В таком, что это наша еда в дорогу.
Река была широкой и медленной, вода цвета заварного чая. По берегам росли мангровые заросли, и из воды то и дело высовывались морды крокодилов — они смотрели на лодку с ленивым, почти философским интересом.
— Они нападут? — спросил Патерсон.
— На лодку — нет, — ответил Мансур. — А на вас, если вы упадёте за борт, — да. Так что не падайте.
Чин Вэй сидел на носу, болтал ногами в воде и напевал что-то на малайском, совершенно не обращая внимания на крокодилов. Патерсон начал подозревать, что мальчик либо бесстрашен, либо просто никогда не слышал о том, что такое страх.
— Ты не боишься? — спросил он.
— Кого, крокодилов? Они здесь совсем маленькие. Вот в прошлом году мы видели одного — он перегородил собой всю реку. Вот тот был страшный. А эти — так, ничего особенного.
---
Чем дальше они поднимались вверх по реке, тем гуще становились джунгли. Воздух сделался таким влажным, что Патерсону казалось, будто он дышит не кислородом, а разбавленным супом. Пот лил с него градом, и жёлтая рубаха через час превратилась в мокрую тряпку, которая держалась на теле исключительно силой прилипания.
Комары появились на второй день — сначала поодиночке, разведчики, потом целыми эскадрильями. Патерсон махал руками, хлопал по шее, по лбу, по голеням, плясал на месте и проклинал тот день, когда решил, что шорты — хорошая идея для джунглей.
Чин Вэй смотрел на его пляску с каменным лицом.
— Вы похожи на человека, который танцует танец дождя, — заметил он.
— Я танцую танец отчаяния, — выдохнул Патерсон.
— У нас это называется «танец белого человека, который забыл взять сетку».
— Где ты был со своей сеткой раньше?!
К ночи Патерсон был весь искусан. Одно его веко распухло, и теперь его левый глаз смотрел куда-то в сторону, придавая Патерсону вид человека, который одновременно удивлён и обижен.
Чин Вэй, глядя на него, сказал:
— Если вы будете так выглядеть в деревне Оланга, муруты решат, что вы — злой дух.
— Может быть, я и есть злой дух, — простонал Патерсон. — Я чувствую себя злым духом. Злым, потным и очень голодным духом.
На привале Мансур развёл костёр, и Патерсон, поборов отвращение, сунул ноги в реку. Вода оказалась тёплой, как парное молоко, и в ней плавали какие-то мелкие твари, но он решил об этом не думать.
— Мыться здесь нельзя, — сказал Мансур, раскуривая трубку. — Крокодилы.
— А где можно?
— В джунглях. Но там пиявки.
Патерсон задумался. Выбор между тем, чтобы тебя съели, и тем, чтобы тебя высосали, был не из приятных.
— Значит, буду грязным, — сказал он.
— Мудрое решение, — кивнул Мансур.
К концу третьего дня плавания Патерсон не мылся уже пять дней. Он, человек, который в Норидже принимал ванну каждый вечер и старался менять сорочку дважды в день, теперь ходил в одной и той же жёлтой рубахе, пропотевшей насквозь, с немытыми волосами, грязными ногтями и распухшим веком. Он чувствовал себя так, будто его завернули в мокрое одеяло и оставили на солнце протухать.
Но самое удивительное было в другом — он перестал замечать запах. Собственный запах, запах реки, запах джунглей — всё смешалось в одно ароматное облако, которое следовало за ним по пятам.
— Акклиматизация, — сказал Чин Вэй, когда Патерсон поделился этим наблюдением. — Тело сдаётся. Перестаёт бороться. Начинает жить по-новому.
— Ты звучишь как буддийский монах, — заметил Патерсон.
— Миссионерская школа, — пожал плечами Чин Вэй. — Отец Фрэнсис любил говорить про дзен. Говорил, что это помогает не ругаться на коллег.
---
Пока они плыли, Патерсон успел узнать Чин Вэя немного лучше. Парень оказался не просто переводчиком — он был кладезем местных знаний, приправленных подростковой иронией. Он объяснил Патерсону, почему нельзя свистеть в джунглях (потому что это привлекает змей — или, по другой версии, злых духов; Чин Вэй сам не был уверен, какая версия правильнее, но на всякий случай не свистел), почему женщины в деревнях носят такие тяжёлые серьги (чтобы растянуть мочки ушей — это красиво, хотя Патерсону казалось болезненным), и почему дуриан пахнет так отвратительно (потому что, как выразился Чин Вэй, «у природы есть чувство юмора»).
— Ты много знаешь, — сказал Патерсон.
— Я много слушаю, — ответил Чин Вэй. — Дедушка говорит, что уши даны человеку, чтобы молчать и запоминать. Язык — чтобы переводить то, что запомнил. А если язык работает без ушей — получается глупость.
— Умный у тебя дедушка.
— Старый, — поправил Чин Вэй. — Это не одно и то же, но иногда совпадает.
Деревня Оланга появилась на четвёртый день — с десяток хижин на сваях, кое-где дымок, собаки, которые залаяли так, будто Патерсон был привидением, и дети, которые с визгом разбежались.
— Они испугались, — констатировал Патерсон.
— Они решили, что вы жёлтый дух из легенд, — пояснил Чин Вэй. — В одной старой истории говорится, что жёлтый призрак приходит за непослушными детьми. Вы очень на него похожи.
Тот самый Оланг, к которому они так долго плыли, сидел на корточках у крайней хижины и чистил ножом кусок дерева. Он был невысок, коренаст, с седеющей щетиной и очень спокойными глазами — такими, которые смотрят не на тебя, а сквозь тебя, на что-то за твоей спиной. На Патерсона он взглянул мельком — и вернулся к своему занятию.
Чин Вэй подошёл первым и заговорил на языке, которого Патерсон никогда не слышал: гортанном, быстром, с неожиданными паузами посередине слов. Разговор длился минуты три. Чин Вэй слушал, кивал, иногда переспрашивал. Потом обернулся.
— Он помнит мистера Мортона, — сказал мальчик. — Он говорит, что ваш друг был тихим человеком. Не кричал, не махал ружьём, смотрел на камни, как на живых. Хороший человек, по его словам.
— И где он сейчас?
Чин Вэй перевёл вопрос. Оланг ответил коротко — всего несколько слов.
— Он говорит: «Ушёл туда, куда я не пошёл».
Патерсон ждал продолжения. Чин Вэй молчал.
— Это всё? — спросил Патерсон.
— Он сказал ещё, — медленно проговорил Чин Вэй, подбирая слова. — «В четвёртый каменный ящик. Выше по течению, в двух днях пути. Там, где скалы».
— Что ещё за ящики?
Чин Вэй перевёл. Оланг заговорил — дольше, чем прежде, с жестами. Чин Вэй слушал, морщил лоб, потом повернулся к Патерсону.
— Он говорит, что это древние пещеры в горах. Построены задолго до того, как на этот остров пришли его предки. Говорят, такие же делали по всему миру — чтобы ложиться в горячий песок и исцеляться. И в горах за большим морем — чтобы смотреть на звёзды из воды. А здесь, на Борнео, это место для перехода.
— Перехода куда?
Оланг сказал одну фразу. Чин Вэй помедлил.
— Он говорит: «Внутрь мира. Туда, где время течёт иначе».
— И Генри вошёл туда?
— Давно вошел. И не вышел.
Патерсон долго молчал. Потом спросил:
— Проводите меня туда.
Чин Вэй перевёл. Оланг посмотрел на Патерсона долгим взглядом — на этот раз не сквозь, а прямо. Потом кивнул.
— Он говорит, что проводит, — сказал Чин Вэй. — Но в четвёртый ящик не полезет.
---
На следующий день они снова отправились в путь. Оланг шёл впереди, лёгкий и бесшумный, как тень. Патерсон плёлся за ним, спотыкаясь о корни, цепляясь за лианы, чертыхаясь и проклиная каждый шаг. Чин Вэй замыкал шествие, что-то напевая и иногда подавая реплики:
— Осторожно, корень. Следующий шаг — яма. Не наступайте туда.
— Как ты всё это видишь? — пыхтел Патерсон.
— Я знаю джунгли с рождения, — отвечал Чин Вэй. — Я вижу на три шага вперёд, и это очень помогает.
Они подошли к маленькому лагерю Генри к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату и тени между деревьями стали длинными и синими.
Палатка стояла закрытой на небольшой поляне в сотне шагов от реки, под старым деревом с такими огромными корнями, что они напоминали спящих змей. Оланг, который шёл впереди, остановился, поднял руку и сказал одну короткую фразу на своём языке. Чин Вэй перевёл шёпотом:
— Он говорит: «Мы пришли. Здесь он жил».
Патерсон вышел из-за плеча Оланга и замер.
Лагерь выглядел так, будто его хозяин вышел на минуту. Патерсон открыл палатку — внутри виднелось свёрнутое стёганое одеяло, аккуратно разложенная походная одежда и пустая кружка. Рядом с палаткой стоял котелок на трёх камнях, рядом с ним валялась небольшая чайная ложка. Под натянутым тентом лежали мешки с образцами, полевой дневник в промасленной тряпице и геологические инструменты.
Всё было чисто. Ни паутины, ни следа животных. Будто джунгли обходили это место стороной, в ожидании хозяина этого лагеря.
Патерсон медленно опустился на корточки, боясь нарушить порядок, который хранил здесь Генри. Он взял дневник, раскрыл его на последних страницах и начал читать.
Последние записи Генри были сделаны твёрдым, спокойным почерком — без спешки.
«11 марта. Нашёл выходы базальта в двадцати минутах к северу. Структура напоминает филиппинские образцы, но с более чёткими вкраплениями кварца. Взял образцы. Оланг — надёжный человек. Не говорит лишнего, а когда говорит — стоит послушать.
12 марта. Оланг рассказал про „каменные ящики“ выше по течению. Говорит, там лечили воинов перед битвой — клали в ящики на несколько дней, и раны заживали. Или не лечили, а забирали силу — я плохо понял. Завтра пойду смотреть.
13 марта. Ящики — нечто невероятное. Восемь ниш, вырубленных в скале. Ни одного инструментального следа — будто камень вырезали лучом или выжгли огнём. Глубина — чуть больше человеческого роста. Внутри третьей ниши странный запах — сандал? Или что-то другое, чему у меня нет названия.
14 марта. В четвёртой нише нашёл дверь. Не верю своим глазам, но это дверь — щель в полу, и если нажать нужным образом, стена отъезжает в сторону. За ней — проход, облицованный камнем. Пахнет, пустыней. Я стоял на коленях и слушал минут пять — оттуда не доносилось ни звука.
15 марта. Я проверил скалу снаружи — за выступом, где находятся ящики, всего два фута камня. А проход, который я нашёл, уходит дальше. Значит, он ведёт не наружу, а внутрь. Внутрь чего — не знаю. Эхо, когда я бросил камешек, было долгим. Слишком долгим для такой узкой щели.
16 марта. Вхожу сегодня. Оставлю дневник здесь. С собой возьму только нож, фонарь, блокнот и полкружки риса — на всякий случай. Если я не вернусь через два дня, Оланг знает, куда идти. Томас, если ты когда-нибудь прочитаешь эти строки — значит, я, скорее всего, не вернулся. Никого не вини. Это мой выбор. И не вини Оланга. Он честный человек».
Патерсон перечитал последнюю запись дважды. Потом закрыл дневник, положил его обратно в тряпицу и сидел так с минуту, глядя куда-то вдаль.
— Он пошёл туда сам, — сказал Чин Вэй, нарушая молчание. — Он не знал, на что идёт.
— Генри всегда не знает, на что идёт, — ответил Патерсон, чувствуя, как в горле встаёт ком. — Это его главная проблема. И главное достоинство.
Чин Вэй перевёл это Олангу. Тот кивнул — один раз, коротко, будто услышал то, что ожидал.
— Оланг говорит, что он ждал три дня, — сказал Чин Вэй. — Потом завязал палатку, чтобы ветер не разнёс вещи, и ушёл. Вернулся в деревню, сказал старейшинам. Старейшины сказали, что Иша-Кукулкан забрал белого человека.
— Иша-Кукулкан? — переспросил Патерсон. — Это дух?
— Дух перехода, — ответил Чин Вэй. — Не злой и не добрый. Просто… тот, кто забирает людей из каменных ящиков. Иногда возвращает обратно. Иногда нет. Зависит от того, зачем человек вошёл.
— Как вы думаете, зачем вошёл Генри?
Чин Вэй не стал переводить этот вопрос. Вместо этого он посмотрел на Патерсона и сказал:
— Мне кажется, он вошёл не потому, что хотел что-то найти. А потому, что не мог не войти. Это разные вещи. Тот, кто ищет, может повернуть назад. Тот, кто не может не идти, — нет.
Патерсон подумал, что мальчик, которому всего шестнадцать, только что сформулировал то, что он сам пытался понять весь этот долгий год, сидя в Норидже в ожидании писем от старого друга.
Следующей ночью Патерсон не спал. Он сидел у костра, пил чай из кружки Генри — и смотрел на огонь. Чин Вэй лежал в гамаке, подвешенном между двумя деревьями. Оланг сидел на корточках чуть поодаль, точил нож и не произносил ни слова.
— Оланг, — позвал Патерсон тихо. Мурут поднял голову. — Ты веришь, что Генри жив?
Чин Вэй, который, оказывается, не спал, сел в гамаке и потёр глаза.
— Он спрашивает, — сказал он Олангу на мурутском, а потом перевёл ответ, когда Оланг ответил.
— Он говорит: «Если бы он умер, духи сказали бы мне об этом. Но духи молчат. Значит, он не умер. Значит он внутри. И это и хорошо и плохо, так как его теперь нет и среди живых. И это самое опасное -быть там, где ты и не жив и не мертв».
Продолжение следует...