Байки у костра
— Печорные гиены — звери пострашней бурых волков. И крупней, и хитрей, и кровожадней. — Ни у одного зверя нет таких сильных челюстей, разве что у печорных медведей. Они бычьи кости в труху разгрызают. И в брюхе у них все дотла перегорает, помет у них белый, сухой и без запаха. Потому они и жрут все подряд, любую тухлятину, вот падаль по весне, что из-под снега появляется, никто больше не жрет, только они.
— Какая разница, что они жрут? Тут совсем в другом дело. Во-первых, они любого человека заворожить могут. В глаза им смотреть ни в коем случае нельзя — случалось, человек прирастал ногами к земле, не мог ни шагу ступить, ни выстрелить, ни руку с ножом вскинуть. Но не это самое страшное. Самое страшное — на них охотиться нельзя, они своих убийц никогда не прощают: и памяти охотника могут лишить, и лютую смерть в судорогах наслать, и заворожить так, что он сам полузверем станет. А еще они знают человечий язык, смеются по-человечьи и плачут, и это я доподлинно своими ушами слышал.
— Да ну?
— Я знаю, что говорю. Вот слушайте, какая жуткая история с нами приключилась. Стала как-то в одной деревне неподалеку от Кобрины скотина пропадать. И ладно бы там овечки — так и корова однажды пропала. В деревне знающего пастуха не было, мальчонки скотину пасли на опушке леса. Что с них взять? Говорили, что, вроде, бурые волки — ну, крупные звери какие-то, и не один зверь, а стая. Ребятишки убежали со страху, бросали стадо, позвали людей. А когда всей деревней народ прибежал, то ни зверей, ни коровы не нашли. Только кровь на траве. Ладно овечка — волк овечку с собой унесет, но корову-то, корову как? В общем, собрали по деревне серебра, прислали за нами в Хотчино двух мужиков — мол, извести надо волчью стаю, а то и по миру пойти недолго.
Отправились мы к ним на охоту впятером, свору собак взяли. Да только не заладилось с собаками — след они явно учуяли, но идти по следу отказались, как будто испугались чего! Ну ладно, бывает: бурый волк — зверь крупный и опасный, не всякий волкодав против него пойдет, куда уж гончакам! Пристыдили их, чуть не пинками по следу идти заставили. Ведут нас, но без азарта: своры из рук не рвут, не лают, оглядываются, поскуливают, но не от нетерпения, как бывает, а будто жалуются… Версты три так прошли, лес глубокий. А вели нас собаки на восток, в сторону Росицы — верст на пятнадцать никакого жилья, глухие места. И тут встали собачки как вкопанные, не идут дальше, щерятся, но снова без куража, морды в стороны воротят — боятся, зверя близко чуют.
Ну, мы бурого волка ждали, а тут навстречь нам выходит это чудище… Без страха, прямо на самострелы прет! Бурый волк, пожалуй, и покрупней будет, но вот клычищи… Что за клычищи! Ногу пополам перекусит и не подавится! Башка огромная, лоб низкий, да еще и пригибает голову к земле, лопатки горбом вверх торчат, глядит исподлобья — вот и вправду впору врасти ногами в землю! Я до того печорных гиен никогда не видал — аж попятился. И не я один. А мы, слава богам, были егеря опытные, в Хотчинскую егерскую слободу абы кого не берут. Один пацан и был с нами, только из Лесной школы, лет семнадцати, наверное. Ну, он-то заорал, развернулся и прочь побежал. Тут старший наш, дядька Васар, всех нас выручил: стреляйте, кричит, чего столбами встали? И сам из самострела в зверюгу целится! А зверь-то хитрый, башку не зря наклонил — сразу видно, что крепкий лоб, болтом не пробьешь, да и пулей пробьешь не запросто… Между лопаток только кожу снимешь, а грудь огромной башкой закрыта.
Я в пасть ему целился — по зубам болт скользнул, губу порвал — только озлила зверя. Тут бы ему голову-то поднять или повернуть, так нет — прыгнул вот как тетива спущенная, с места! Еще двое в грудь ему по болту всадили, а дядька Васар добил выстрелом в глаз. Хряпнулся зверь нам под ноги и издох. Я вам скажу, мне даже у него у мертвого как-то боязно было клыки разглядывать… А дядька Васар наоборот: нагнулся, пощупал челюсти, губы поднял, головой качая. Жуткое зрелище, я вам скажу — клык в большой палец толщиной. Может, и не слишком длинный, но мощный, желтый… А десны в черных пятнах, как у злой собаки.
Сильный зверь, передние лапищи — как бревна, грудь мощная, а зад — как обрубленный, тощий и низкий. В общем, на волка совсем не похож. Брюхо серое, на спине то ли полосы темные, то ли пятна. Хвост короткий, а на конце — черная метла, как у лешего. Весом пудов на восемь, ростом в холке по пояс мужику, с полтора аршина.
Да только ребятишки деревенские не одного зверя видели, а стаю. Я как про это вспомнил, мне как-то и не по себе сделалось. И товарищи мои, смотрю, по сторонам оглядываются — ждут, как и я, когда на нас вся стая из кустов кинется.
Но собаки, вроде, успокоились, малой наш вернулся, посмеялись мы над ним немного и дальше по следу пошли. Шкуру брать не стали — кому она нужна? Хвост взяли в доказательство деревенским, что одного зверя мы все же завалили. А дядька Васар клычищи из челюсти выломал, все четыре, на память.
Долго по лесу кружили — и ничего. Уж солнце к горизонту стало клониться — повернули на закат, к Кобрине. До деревни добрались в сумерках. Хотели нас деревенские по трем избам спать уложить, да мы решили ночевать все вместе, пошли в баню к старосте — хоть банный дядька и не любит такого дела. Баня на берегу ручья стояла, чуть поодаль от деревни, за огородами. А сразу за ручьем начинался лес. Собак на ночь заперли в дровяном сарае, поближе к старостиной избе.
Идем мы к бане. Позади небо еще светлое, а впереди темнотища, лес стеной стоит, ручей водой блестит в темноте. И тут слышим поодаль, сбоку, смешок чей-то… И до того жуткий смешок — хриплый, злорадный… Вроде и человек — а вроде и не человек смеется. У меня мурашки по спине, да и остальные, гляжу, плечами поводят. А дядька Васар остановился, приложил палец к губам, огляделся по сторонам: тишина вокруг, темнота и безветрие, веточка не шелохнется… Пожал плечами, и мы дальше пошли, только побыстрее. В предбанник чуть не бегом вбежали и дверь поскорее захлопнули.
Поздоровались с банным дядькой, прощения попросили, хлебца ему за печку положили, кружку с молоком поставили — все честь по чести. И поскорее свечи зажгли — с огнем не так все же жутко. Однако не помогло. Только сели ужинать, слышим через продух — будто шаги чьи-то осторожные, и снова смех этот глумливый. Да так близко — руку протяни… Я аж жевать перестал, а малой совсем спал с лица, от стенки отодвинулся поглубже, едва с полка не навернулся, на котором сидел. Помолчали, прислушиваясь — тишина. Только выдохнули с облегчением, только к ужину вернулись — снова шаги, снова смешок. А за ним и другой — чуть в сторонке. А потом — с другой стороны, из другого продуха. И никаких сомнений нет — над нами смеются. Злорадствуют. И не боятся нас ну нисколечко!
Один егерь не выдержал, вскочил с места, кинулся в предбанник и рывком задвинул засов. Будто боялся опоздать. Прижался к двери спиной и сполз по ней, сел на порог. Сидит, голову руками обхватив, раскачивается.
И главное — все молчат. Даже малой. Да что там молчат — громко вздохнуть боятся. Кусок в горло не лезет. А вокруг бани — шаги и смех. Со всех четырех сторон.
Дядька Васар привстал, выглянул осторожно в окошко — только головой покачал: темнотища! Я тоже осмелился, посмотрел в окно — да что там через слюду разглядишь-то? Земля темная, небо чуть-чуть посветлей… А открыть окошко боязно. И понятно, что слюда — вообще не препятствие, тоньше березового листика, а вроде как от чего-то защищает.
Продухи, похоже, снаружи закрывались, а то бы я и продухи закрыл. Чтобы смеха этого не слышать.
Тут дядька Васар по коленкам себя хлопнул и говорит, да громко так — мы все аж подпрыгнули от неожиданности:
— И чего? Ну, ходют. Ну, хихикают. И чего? Баня крепкая, бревна целые, двери прочные. Так и будем сидеть дрожать? Не поужинаем?
Ужин у нас простецкий был — мясо отварное, хлеб и кринка с молоком от деревенских. Дядька Васар нарочито кусок хлеба от буханки отломил, откусил кусок и молока хлебнул.
И тут, будто в ответ ему, что-то тяжелое ударило по крыше, и смешок раздался прямо над нашими головами. А потом услышали мы, как скребут дранку чьи-то толстые когти. Вот тебе и бревна… Вот тебе и прочные двери… И слышно уже, как дранка на щепки разлетается, еще немного — и дыру в крыше когти проскребут.
Но дядька Васар и тут не испугался, а озлился только. У нас одно ружье на всех с собой было… Мы ружья не слишком-то уважаем — грохоту много, а пользы с гулькин хрен. Один раз стрельнул, промазал — и возись с ним полчаса, заряжай заново. Самострел, конечно, тоже не лук, и хоть бьет крепче, однако на раз-два его не перезарядишь. Но самострел бьет прицельно, в яблочко, а ружье — как боги на душу положат. Только для стрельбы в упор и годятся. Так вот, не за самострел дядька Васар схватился, а ружье кинулся заряжать. Мы тогда тоже за самострелы взялись, к стенам поближе встали, на то место, откуда звук шел, нацелились.
Ну, под дранкой-то обрешетка частая, не бревна, конечно, но и не прутики. И тут — раз! — второй зверь на крышу прыгнул. А мы уже и не сомневались, что это звери — вопрос только, что это за звери и чего от них ждать? Байки-то о гиенах мы слыхали: и что говорить могут человечьим голосом, и что в глаза им смотреть нельзя, и что отомстят за убийство родича…
В общем, теперь два зверя дранку лапами скребут, но мы туда целимся, где первый зверь — он наверняка раньше дыру сделает. С потолка мусор сыплется, щепки мелкие, а там и покрупнее… И точно: разлетается дранка под его когтями, черное небо в дыру видно и между лап морда эта жуткая, пятнистая, с челюстями шириной в аршин! Дядька Васар тут же из ружья и стрельнул! Грохот — уши заложило, дым пороховой, дышать нечем, из глаз аж слезы закапали!
Не знаю, попал он в зверя или не попал, но слышали мы, как тяжелое тело, цепляясь когтями за дранку, с крыши съехало и под продух хряпнулось — у бани стены вздрогнули. А в эту минуту под вторым зверем обрешетка затрещала и что вы думаете? Провалилась эта тварь сквозь крышу прямо нам на головы! На четыре лапы упала и ни секунды не помедлила — кинулась на дядьку Васара! Он только и успел рукой лицо прикрыть. Мы врассыпную, вжались в стены, стрельнули по разу в упор. Болт самострела — это вам не пуля, продырявили с трех сторон, только малой и растерялся.
Издох, гадина… Вот прямо посреди бани. Кровища по полу растекается, мешается с молоком из разбитой кринки, между половиц под баню стекает, из пасти пена розовая бежит-пузыриться… А дядька Васар стоит и не шевелится. Не успел зверь руку ему отгрызть — мясо порвал только пониже локтя — тоже кровь бежит, и рана не пустяковая, а дядька Васар стоит столбом… И глаза у него будто стеклянные.
Мы сперва самострелы перезарядили, а что дальше делать — непонятно. В любую минуту еще одна тварь через крышу к нам прыгнет, и хорошо, если только одна. А дядька Васар стоит!
И тут снова смешки под продухами… Ходят и хихикают, будто они всё так и задумали, сволочи, будто все по их хитрому замыслу идет! И сколько их осталось? Насчитали пять штук по голосам, не меньше, но запросто может быть больше. А ну как не все хихикают? Может, кому-то из них и не до смеха?
А дядька Васар стоит, остекленевшими глазами перед собой смотрит. Перед лицом у него рукой помахали — он даже не сморгнул. А кровь-то из раны так и хлещет!
На полок его усадили, нашли в предбаннике полотенце, чтоб рану перетянуть, по щекам похлопали легонько — вроде, стал он оживать. Смаргивать начал, по сторонам оглядываться. Но все равно видно, что не в себе он, не как обычно. Будто в детство впал — взгляд растерянный такой, испуганный, удивленный. А вокруг звери ходят и посмеиваются…
Затянули рану потуже: вроде, перестала кровь литься. Дым пороховой вытянуло, только запах остался. Кровью пахнет, зверем пахнет… В крыше две дыры, одна маленькая, другая большущая — звезды видать. И заделать их нечем…
Огляделись мы, прислушались: не слыхать ни шагов, ни смеха. Тишина снаружи полная. Нам бы обрадоваться — а мы, наоборот, еще сильнее вдруг испугались. Тишина — она разная бывает. Бывает спокойная такая тишина, а бывает — напряженная, как тетива натянутая. В такой тишине и дышать страшновато.
Сколько мы так не дышали? Не знаю, время как остановилось.
И тут — шаги. Но не под продухом, а со стороны деревни, будто кто-то по тропинке к бане идет. А кто идет — не разобрать. Человек ли? Зверь ли? Непонятно. Мы замерли, прислушались — ребенок плачет. Не младенец, но маленький ребенок, тоненько плачет, всхлипывает: «И-и-и, и-и-и». Все ближе и ближе. Дядька Васар на дверь оглянулся, плечи развернул, уши навострил. Да и мы слушаем, переглядываемся — откуда тут дите среди ночи? Может, на избу звери напали, а дитяти убежать случилось?
А плачь уж под самой дверью. И тут один из егерей и говорит:
— Не открывайте. Это зверь нам голову морочит. Не ребенок это — зверь.
И малой из угла в предбаннике туда же:
— Не открывайте! — канючит тонким голосом. — Не открывайте ему!
Тут встает дядька Васар, на нас по очереди смотрит и говорит своим обычным голосом, как привык командовать:
— Обалдели? Дите на съеденье гиенам бросить хотите? Какой такой зверь? Дите это!
И шагает к предбаннику. А глаза у него снова остекленевшие, пустые, безумные…
Тут даже я понял, что дело нечисто, что нельзя двери открывать. Кинулись мы втроем на дядьку Васара, скрутить его хотели — не тут-то было! Он нас как кутят по бане расшвырял, силища в нем вдруг необычайная проснулась, нечеловеческая! Мы еще с пола подняться не успели, а он уже отодвинул засов, толкнул дверь наружу…
И в ту же секунду с крылечка на него кинулся зверь, впился зубами в лицо, опрокинул навзничь. А за одним зверем еще четыре вломилось в баню, повалили двоих егерей — они не успели вскинуть самострелы, так быстро все произошло. И я не успел — уж больно далеко от самострела меня дядька Васар отшвырнул. Зажмурил я глаза и к лютой смерти приготовился. Криков уже не слышно стало — слышно только, как плоть рвется и как звери чавкают…
Посмотрел сквозь ресницы: пять зверей стоят над людскими телами и жрут… Один будто мой взгляд почувствовал, оглянулся — медленно так, будто нехотя, прищурившись. Морда в крови, а глаза… Нет, не человеческие глаза. Угрюмые, не равнодушные, а… бессердечные, безжалостные. Не знаю даже, какими словами это описать, когда смотрят на тебя как на жратву. И тусклый огонек в самой глубине. Посмотрел он на меня и захихикал.
Вот тут дурнота на меня накатила и почернело все вокруг. Я, признаться, в последние мгновенья подумал, что он меня взглядом убил.
Не, не убил. Глаза я открыл на рассвете. Прислушался. Огляделся. Поднялся. От дядьки Васара и от одного из егерей ничего не осталось, даже кровь с полу слизали. Только сапоги и клочья одежды. Понимаете, мужики? Сожрали они двух человек целиком! Вместе с костями! Ничего не оставили!
В предбаннике у стенки малой сидит и в открытую дверь остановившимся взглядом смотрит. Перед ним егерь лежит, за лицо укушенный, но живой. А двоих нету, даже косточек не осталось!
Малой целехонький оказался, обоссался с перепугу, и только. Быстро в себя пришел. Неделю есть не мог — рвало его от вида еды, но потом потихоньку оклемался. Я тоже дня три не ел. Егерь, который в живых остался, за лицо укушенный, с катушек слетел: в полнолуние зверем себя стал воображать, на людей бросаться. Пристрелил его кто-то из пришлых, не разобравшись… А стаю эту мы извели: собрали двадцать человек егерей посмелее, три своры волкодавов взяли, нашли гиен, обложили и перебили всех до единой…
Думали мы с малым, почему нас звери в живых оставили. Один знающий человек подсказал, что сожрали гиены своих убийц. Дядька Васар точно одного зверя завалил, еще в лесу. Должно быть, убитый егерь в бане сделал смертельный выстрел. Малой вообще не стрелял, укушенный егерь серьезную рану нанес, а я, небось, промазал просто. Такие дела!
«Дела давно минувших дней» — цикл мрачных детективов в магическом мире.
Читать первую книгу цикла — «Повесть о слепом упыре»
_________________________________________________
Фотопутешествия по Крыму и не только....