Вдовья доля на Руси — доля горькая. Пословицы не врут: «вдовье дело горькое», «вдовий обиход не уход»… Социальный статус был незавидным: попав в эту категорию, женщина часто оказывалась на обочине жизни, «социальной сиротой». В некоторых регионах община и вовсе подталкивала вдов к погребальному костру вслед за мужем, считая, что одинокой душе не найти дороги в загробном мире.
Но среди этого всеобщего печального ряда особняком стояли те, кого называли матерые вдовы. Их не жалко было, а боялись. За ними шли с оглядкой. И удивляться тут нечему: этот статус был крайне редок, а его обладательницы обладали властью, которая в обычной ситуации женщине даже не снилась.
Не солома, а корень
Разница между просто вдовой и «матерой» была колоссальной. К примеру, «соломенная вдова» — это та, чей муж жив-здоров, но, скажем, зачастил в командировки. А вот матерая — овдовевшая по-настоящему. Но не каждая овдовевшая попадала в этот элитный и пугающий список.
Историк Виктор Абаза объясняет: так называли женщин, которые остались с сыновьями. Если у вдовы были взрослые сыновья, она не просто кормилась при них. Фактически она продолжала занимать место главы рода — и пользовалась всеми правами. Именно сыновья делали ее «матерой»: без них она была всего лишь печальным придатком к чужой семье. С ними же — опорой дома.
Сила дуба и стрежень реки
Слово «матерый» тут ключевое. В словаре Даля это слово означает «большой, высокий, взрослый», «достигший полной зрелости». «Матерый дуб» — скажем мы про крепкое дерево. «Матерый волк» — про бывалого хищника. А еще раньше «матёрою землёю» называли материк — твердую сушу, противопоставляя ее стихии воды.
Иван Забелин объяснял этот парадокс: матерая вдова стояла на твердой земле — «на корню», потому что сыновья давали семье этот самый «корень». В своем доме она становилась живым фарватером, матерком реки* — той самой глубиной и стрежнем, что держат берега и правят течением, не давая ему превратиться в мелкую лужицу. Она была не гостьей, а главной силой, хозяйкой положения.
Когда муж умирал, а власть оставалась
Настоящая, почти мистическая боязнь появлялась тогда, когда сыновья еще не доросли до самостоятельного правления, а умерший муж обладал реальным весом и землями.
Для Русского средневековья, когда каждый день мог стать последним в княжеской междоусобице, такими женщинами с «твердой рукой и трезвым умом», по сути, и держались многие уделы. Один из самых ярких примеров — княгиня Елена Ольгердовна. После смерти мужа в 1410 году ей отписали город Лужа с волостями и слободами. Ее владения были огромны, включая даже села в окрестностях Москвы. Пока сыновья мужа были еще детьми, Елена правила единолично и твердо, вызывая уважение и страх у соседей-мужчин.
Боялись их не потому, что они были злыми ведьмами, как иногда преподносит молва. Боялись потому, что матерая вдова нарушала привычный, патриархальный порядок вещей. Из существа второго сорта она превращалась в фигуру, с которой приходилось считаться. Она управляла хозяйством, вершила суд, подписывала договоры. Такая женщина ломала привычную картину мира. Если с вдовцом все было ясно — он просто одинокий мужчина, то с ней — загадка. Утратив мужа, она не утратила силу и власть, а, наоборот, приумножила их. И это пугало гораздо сильнее любой скудельницы.