Это случилось в красном месяце, когда стояла редкая в этих краях жара. Икин увидела сон, слишком подробный и ясный, чтобы от него отмахнуться…
Ей снились двое оставшихся в живых рудознатцев, их путь с Горки до избушки, через лес, просвеченный вечерним солнцем, которое в это время года заходит всего на час-другой. Они говорили о докладе в город Священного Камня, который надо на другой день везти в Сегежь, чтобы наместник отправил гонца в володарское собрание.
И совсем недалеко от избушки они услышали тихий детский плач из-за кустов. Во сне Икин очень хотелось крикнуть, что дети не плачут в лесу так далеко от жилья. Живые дети. Но, как ни силилась она издать хотя бы звук, ей это не удавалось, она будто онемела…
Неужто рудознатцы никогда не слышали сказок, как нежиль заманивает путников в ловушки? Да услышав детский плач ночью в лесу (пусть ночной лес и освещен солнцем), нужно бежать с этого места! Но не таковы были ученые люди: они остановились, прислушались и бросились на помощь ребенку. Детям. Потому что детей было двое: мальчик лет шести и его годовалый братишка.
Икин узнала злых мальчишек сразу и обмерла от ужаса. Рудознатцы же, не раз слышавшие о матери-хозяйке подземных печор, не усомнились ни на миг, что двое таких малышей могут оказаться в лесу без старших, да еще в десяти верстах от жилья! Верней, не усомнился добросердечный Йомин, Солова же, наоборот, стал расспрашивать старшего мальчика, как они тут оказались в столь поздний час.
— А тебе-то что, старый дурак? — прошептал себе под нос мальчишка, но его слов никто, кроме Икин, не услышал.
— Что-что ты сказал? — Солова угрожающе насупил брови.
— Это чертов след… — Пацан пустил непритворную слезу. — Мы от дома и на полверсты не отошли…
Морок. Это морок. Неужели ни один из рудознатцев не заметил, что шестилетний мальчик из Надвоицы не может так говорить?
— Не пугай мальчика, — тут же вступился за ребенка Йомин. — Не видишь, дети и так измучены!
Дети вовсе не выглядели измученными, напротив — казались сытыми и отдохнувшими.
— И зачем ты мало́го потащил на полверсты от дома? — не унялся Солова.
— Батюшка с матушкой в Сегежь уехали, наказали смотреть за братом… А я с ребятишками поиграть хотел… Не бросить же его одного на дворе.
Пацан широко и нагло осклабился, но и его глумливой улыбки никто не заметил.
Солова предложил отвести их домой, в Надвоицу, и даже был согласен нести годовичка на руках.
— Ну что ты! — возмутился Йомин. — Через час солнце сядет. До нашей избушки рукой подать. Пусть дети у нас переночуют, а утром я сам отведу их в Надвоицу.
— Завтра нам в Сегежь ехать! — напомнил Солова.
— Сделаем крюк, не развалимся, — улыбнулся Йомин. — Может, даже быстрей выйдет, по дороге.
Он поднял на руки маленького мальчика, а старший ухватил его за штаны и пошел рядом. Добросердечие лучше любой колдовской пелены застило ему глаза. Годовичок, сидя у него на руках, повернулся назад и показал язык Солове, и тот приостановился, помотал головой. Увидел, но не поверил своим глазам?
Сон казался Икин кошмаром, но не тем, от которого надо избавиться, проснуться, — напротив, она будто всеми силами надеялась удержаться в этом сне: заговорить, закричать, предупредить! Но ноги будто приросли к земле, а из груди было не выдавить ни звука…
В избушке рудознатцы усадили детей за стол, навалили им в миски каши — будь это настоящие, живые дети, которые с раннего утра бродили по лесу, они бы уснули раньше, чем перед ними поставили еду. Старший мальчик нагнулся над миской, понюхал кашу подозрительно, поморщился и вполголоса спросил:
— А чего, мясца у вас разве нету?
— Что ты сказал? — угрожающе вскинулся Солова.
— Ты чего? — воззрился на него Йомин. — Никто ничего не говорил…
Младший мальчик неловко ухватил ложку и зачерпнул ею кашу — и снова никому не пришло в голову, что годовалый ребенок не умеет есть сам.
— Есть, есть мясцо, в погребе лосятина насоленная на льду лежит… — пробормотал мальчишка и повернулся к Йомину с чистой радостной улыбкой: — До чего же каша у вас вкусная!
Солова снова тряхнул головой.
— Старый дурак не любит лосятину, он только живую медвежатину жрет, — сказал годовичок старшему. И Йомин его слов снова не услышал, а Солова перестал есть и откинулся назад, будто отшатнулся.
— Слышь, Йомин… — неуверенно заговорил он. — Это не дети. Не живые дети. Это мороки, нежиль…
— Кашу за обе щеки нежиль наворачивает? — улыбнулся тот. — Брось, обычные дети. Сейчас наедятся и уснут, из-за стола не вылезая. Вишь, как проголодались за день, по лесу-то плутавши…
— Ага, — кивнул старший. — Меня от этой каши сейчас стошнит… Дядь, дай мясца, а то ведь пожалеешь!
— Что ты сказал? — Солова оскалился и подался вперед.
— Говорю, сейчас засну, как устал… — Пацан нарочито зевнул, хитро глянул на Йомина и снова повернулся к Солове: — А ты правда медведя живьем жрал?
— Правда, правда, — ответил вместо Соловы малыш. — По куску от живой твари отрезал и жрал.
— Не правда! — зарычал Солова. — Что я, упырь какой, мясо сырьем есть?
Йомин посмотрел на Солову, раскрыв рот, и спросил осторожно:
— Слушай, не в обиду: тебе сегодня голову не напекло?
— Ты что, не слышишь, что они тут плетут? Совсем оглох? — разозлился Солова. — Говорю тебе: это нежиль, морок! А ты их спать собрался положить с собой на одни полати! Они тебе ночью горло и перегрызут!
— Была нужда! — фыркнул старший мальчишка. — А тебе я уже сказал: пожалеешь! Еще умолять будешь, чтобы тебе поскорей горло перегрызли!
— Солова, ты ж не пил вроде… — растерянно вздохнул Йомин. — Ты ж непьющий…
— Они тебе глаза отводят! Я же с ума пока не сошел, послушай, что они болтают!
— Злой ты, дяденька, — сказал годовичок. — Нехороший. Может, мясо ты сырьем и не жрал, но живого медведя на куски порезал. А? Разве нет? Мучил тварь бессловесную почем зря.
— Он был людоедом! Его не то что на куски порезать — живьем зажарить надо было!
Йомин заметно побледнел и отшатнулся. Икин могла его понять: оказаться под одной крышей с сумасшедшим… Не будь рядом детей, Йомин мог бы просто уйти.
— Дети, доедайте скорей и ложитесь спать… — сказал он натянуто.
— Куда? В теплую постель? — Солова поднялся из-за стола, продолжая сжимать в руке ложку. — К себе под одеяло этих тварей положить хочешь? Ишь, прикинулись!
— А я говорил: дай мясца, — хохотнул старший мальчишка.
Солову его слова привели в ярость, он стиснул кулак, замахнулся, но в последний миг спохватился и ударил мальчишку не кулаком — ложкой по лбу. Тот взвизгнул, схватился за лицо и громко заревел. Вслед за ним расплакался и малыш.
— За что, дяденька? — еле-еле выговорил старший сквозь слезы, с хитрой ухмылкой покосившись на Йомина.
Йомин, не успевший помешать Солове, тоже вскочил.
— Ты совсем обалдел? Не трогай ребенка!
— Это не ребенок! — оскалился Солова. — Это морок! Тебе просто морочат голову!
— Солова, погоди… Остынь… Давай разберемся, кому из нас морочат голову. Погляди, у морока на лбу может надуться шишка?
— Не может, не может! — радостно подхватил годовичок.
— Ну, дядя, попомни… — криво усмехнулся старший и со злостью прошипел: — Меня безнаказанно никто ложкой по лбу не бил, хотя многие пробовали…
На лбу у него надувалась настоящая шишка. Даже чересчур настоящая.
Похоже, советом остыть Солова решил воспользоваться. Он прокатил желваки по скулам и вылез из-за стола. Молча вышел за дверь, и Йомин выдохнул было с облегчением, сел на место. Но Солова быстро вернулся — с топором в руках. Лицо его было спокойным, но холодная ярость всегда страшней и опасней горячечной…
Йомин снова поднялся: медленно, будто раздумывая о чем-то, но уже не растерянно, не испуганно, а с твердой решимостью.
— Сейчас я отрублю им головы, и ты увидишь, какие это на самом деле дети… — сказал Солова негромко, отчего сразу стало понятно: он не шутит, он намерен исполнить угрозу немедленно.
— Солова, остановись… — Йомин покачал головой. — Нас об этом предупреждали. Не вынуждай меня драться с тобой.
— Не лезь, — угрожающе проворчал Солова — тихо и утробно, как зверь.
— Ты сошел с ума, ты завтра очнешься и пожалеешь об этом.
— Не пожалеет, — вздохнул старший мальчишка. — Да и не очнется. Давай, дядя, не дрейфь! Докажи этому глухому дураку, что мы мороки!
— Да! — радостно подхватил малыш. — Давай! А то ну что это такое: ты ему говоришь-говоришь, а он не понимает!
Йомин уже выбрался из-за стола, прикрывая детей спиной.
— Солова, не надо. Я не хочу с тобой драться.
— В сторону! — рявкнул на него Солова и попытался оттолкнуть.
Икин снова хотела закричать, но не смогла. Да, этого она и опасалась. Топора в руках Соловы. Йомин не уступал ему в силе, но был моложе и ловчей: ему удалось выкрутить руку, сжимавшую топор, — тот звякнул, падая на пол. И Икин вздохнула с облегчением. Это одержимые бывают неимоверно сильны, Солова не был одержимым, только казался таковым тому, кто не слышал подначек от злых мальчишек.
Йомин помнил предупреждение Икин. Да и не был столь кровожаден, чтобы убить товарища, пусть и обезумевшего, по его мнению. Нет. Он лишь оглушил Солову ненадолго — чтобы связать. Он рассуждал здраво и без сердца. Но почему-то во сне Икин делалось все страшней и страшней, хотя, казалось бы, опасность миновала…
Оба мальчишки ревели в голос, и Йомин не видел, как они переглядываются между собой, похохатывая сквозь притворные слезы.
Он не бросил Солову связанным на голом полу — разложил постель и устроил того на мягком тюфяке, даже прикрыл одеялом.
— Дети, вам нельзя здесь оставаться. Простите. Сейчас я отвезу вас домой, в Надвоицу.
— На лошади?
— Да, я запрягу телегу, чтобы вам не пришлось идти пешком.
— И чтобы не пришлось тащить тебя на руках, — старший пихнул малыша локтем в бок, но его слов Йомин не услышал.
— Пойдемте, — вздохнул он и поднял с пола брошенный топор.
— Гляди, так ведь и бросит его одного связанным… — прыснул старший мальчишка. — А вдруг пожар?
Йомин взял малыша на руки. Между тем Солова пришел в себя, будто в ответ на слова пацана. И в его голосе уже не было ярости.
— Не ходи с ними, Йомин! — в отчаянье выговорил он. — Они погубят тебя! Не ходи с ними, гони их прочь!
Йомин, открыв дверь, виновато оглянулся:
— Прости, я не могу выгнать детей ночью в лес.
— Ты, дядя, лежи и помалкивай. Топор у тебя уже отобрали, — хохотнул старший, прежде чем выскользнуть за дверь.
Йомин уже вышел на крыльцо, когда Солова крикнул:
— Не ходи с ними! Не бросай меня одного!
И в его голосе была мольба, а не угроза.
Во дворе Йомин небрежным движением воткнул топор в колоду, на которой кололи дрова. Садилось солнце.
Солнце еще не село, когда Икин распахнула глаза, — она проспала не больше часа. Такие сны не снятся людям просто так. Это тоже морок: старуха решила посмеяться над нею, зная, что Икин ничего не сможет изменить. Но попытаться?.. Вдруг еще не поздно? И если с Йомином что-нибудь случится по пути, то нужно хотя бы добраться до избушки рудознатцев: может, Солове не удалось разрезать веревки топором?
Икин пожалела, что не держит лошадь. Она собралась быстро, едва наступила короткая прозрачная ночь, но путь через лес Икин не напугал — гораздо больше она боялась опоздать. А потому шла вперед слишком быстро, так быстро, что сильно запыхалась: в груди появилась жгучая боль, пришлось остановиться, отдышаться… Она давала себе слово не спешить, чтобы больше не пришлось останавливаться, но вскоре ловила себя на том, что едва не бежит и снова задыхается.
Птицы запели, загомонили, возвестили о скором рассвете, когда Икин была на полпути к Горке-над-Воем. А когда она дошла до избушки, солнце давно поднялось.
Она подходила к домику со стороны леса, а не со стороны крыльца. И приглушенный смех мальчишек услышала раньше, чем увидела Солову, а потому остановилась под окном и прислушалась.
Да, они были в доме…
— Давай алмазов еще добавим, а? — шепелявил младший.
— Не, не поверят.
— Ну тогда золота! Пусть будет побольше золота!
— Без тебя догадался… — проворчал старший.
— Ты мало пишешь! Пиши, что его лопатой можно грести!
— Отстань, дурак. Про лопату никто не поверит.
Икин потянулась вверх и заглянула в окошко: старший мальчик склонился над столом, стоя на коленках на лавке, и держал в руках перо, младший сидел на столе рядом с ним. Они тут же заметили Икин, засмеялись, стали показывать на нее пальцами, и она отпрянула от окошка, направилась к крыльцу. И то, что она увидела перед домом, еще несколько ночей не давало ей заснуть.
Солова был мертв — Икин узнала его по одежде, которую видела во сне. Впрочем, и ростом, и телосложением он отличался от Йомина, а потому перепутать их Икин не могла.
Его лицо было съедено полностью, издали бросались в глаза огромные кровавые раны на теле, и судя по всему, он истек кровью. Руки и ноги его оставались связанными…
Икин ахнула и остановилась.
Скрипнула дверь, и на крыльцо выскочили злые мальчишки — годовичок весело и бойко топал ножками и вовсе не нуждался в том, чтобы его носили на руках.
— Видала? — с восхищением спросил он. — Это его медведь заел.
— Ага, — подтвердил старший с широкой улыбкой. — Живьем. Он только на двор с крыльца скатился, и тут раз — медведь!
Икин попятилась, сглотнула…
— Где Йомин? — спросила она хрипло.
— Сейчас прибежит. Он уже второй раз из Кочки сюда бежит. Думает, что теперь успеет. Ну не дурак?
— Куда успеет? — спросила Икин еще тише.
— Как куда? Друга своего от медведя спасти. Это я ему посоветовал. Попробуй, говорю, еще разок: вдруг успеешь? Он и решил попробовать. Ну не дурак? Он и в первый-то раз со всех ног бежал, и все равно не успел: медведь как раз лицо глодал, друг его тогда кровью и захлебнулся, когда медведь его язык жевал. Прямо у Йомина на глазах и отмучился. Так с чего бы ему на второй-то раз успеть?
— У него же была лошадь… — выговорила Икин.
— А ты откуда знаешь? — Пацан прищурился и издевательски усмехнулся. — Ну и была. Она ногу возьми да сломай. Глухари вдруг взлетели, лошадь шарахнулась с перепугу — да в бурелом. Сразу ногу и сломала.
— Ага, — захихикал маленький. — Это я камушек бросил, они и взлетели.
— Что он вам плохого сделал? Йомин?
— Ничего он нам не сделал. Так и мы вроде ничего ему не сделали. Жив-здоров, бегает быстро… — Старший мальчишка поднял в небо невинные глаза. — Он сам друга своего связал, сам его одного в избушке оставил. А ему говорили: это морок. Не верил! Сам дурак. Когда поверил, поздно было.
«Дела давно минувших дней» — цикл мрачных детективов в магическом мире.
Читать первую книгу — «Повесть о слепом упыре»