Мы росли среди постоянных опасностей, целыми днями пропадая в поле. Взберешься на чужого коня, тот стряхнет тебя, как былинку, и [9] летишь под копыта на жесткую дорогу.
Один раз мой отец и старший брат ремонтировали сельскую церковь – красили купол и золотили крест. В обеденный перерыв, когда никого не было, я, шестилетний, мальчик, взобрался по лесам до самого креста.
На базаре собралась толпа и смотрела. Дали знать отцу. Я уже лез обратно. Отец стоял внизу и поощрял меня:
– Вот молодец, молодец, ну лезь назад. Спокойно, не торопись…
А в руках у него уже был приготовлен ремень.
– Молодец, молодец, прямо герой. Так, так…, смотри не оборвись…, осторожно, осторожно…
Когда я спустился с последней ступеньки на землю, на меня посыпались, как град, частые удары ремня.
– Я тебе покажу, как лазить по крышам, чертенок! Калекой хочешь сделаться…
Только выпустил он из рук мой чуб, – я пустился бежать со всех сил [10] в горьком сознании, что не на такую оценку моего геройства я рассчитывал.
Мне было лет шесть. Моим спутником по полям и лесам был соседский мальчик по фамилии Павук [букв. "Паук"]. Он был постарше меня и нередко вовлекал меня в рискованные предприятия, – например – залезть в чужой сад и нарвать немного яблок. Сам он, при этом, благоразумно оставался по ту сторону забора и руководил оперативными действиями.
Ещё не успел я сорвать двух яблок, вдруг чья-то рука сорвала с меня мой драный картуз. Предо мной лицом к лицу стояла полногрудая купеческая дочка вся в веснушках и что было силы вопила: – Евмен! О, Евмен! Иди сюда скорей! Держи злодия.
Конечно, я бы мог пренебречь потерей своего рваного картуза, я бы мог броситься к забору и удрать через него, как белка. Но я не допускал и мысли явиться домой «простоволосый». Это привело бы к неисчислимым бедствиям. Лучше уж изопью здесь горькую чашу.
Я тянул изо всех своих детских сил свой картуз, но барышня уцепилась за него как кошка. Тут подоспел огромный, как медведь, рыжий Евмен. Наступил на меня богатырской ногой, сорвал стебель росших у забора колючек (кажется, татарник) и начал пороть немилосердно колючками.
Много раз он менял свою колючую розгу… Павук давно уже куда-то скрылся. Люди, шедшие на базар, видели эту экзекуцию, но из осторожности не вмешивались. Я не кричал, – боялся, чтобы не узнали дома о моих похождениях. Рыжий палач натешился вволюшку. Порку он чередовал с битьем «по уху».
Барышня весело смеялась и просила всыпать еще и еще. От ударов в ухо у меня сыпались искры. [Когда ей] надоело присутствовать при однообразной порке, она ушла в свои хоромы, а рыжий пихнул меня ногой в последний раз и велел бежать через двор. Купеческий двор был обширный. Какие-то люди ходили туда и сюда. Поддерживая холщевые штанишки и стыдясь, я бежал по этому проклятому двору. В ушах был страшный звон, казалось, на нашей колокольне звонят во все колокола, как на пасху. Лицо горело. Тело всё в колючках мучительно ныло. Прибежав домой, я с трудом забрался на амбарчик, где была солома, и мы спали в летние ночи. Я упал на солому. Тут силы меня оставили, и я потерял сознание.
Когда я пришел в себя, солнце уже склонялось к западу и солнечные лучи золотили солому, на которой я лежал. Мой изменчивый приятель, покинувший меня в несчастьи, теперь сидел около меня и, внимательно вглядываясь, вынимал из моего тела колючки, приговаривая: «Вот ещё одна!» Когда ему попадалась большая колючка, он радостно восклицал: «Ото добра колючка, смотри, как с цыганскую иголку!» Спеша закончить извлечение колючек до захода солнца, он велел мне лежать и поворачиваться в разные стороны.
Как ни в чем не бывало я сидел за скромным ужином, но к пище не прикасался. Меня о чем-то спрашивали, но я отвечал не впопад.
– Смотрите, люди добрые, оглох хлопец!
И действительно рыжий работник усердно исполнял приказание своей веснощутой [так у автора] полногрудой барышни [так], что его крепкие удары «по уху» повредили мне слух. Последствия тяжёлых кулаков рыжего сказываются и по настоящее время.
На другой день, вернувшись с работы, отец пытливо и долго смотрел на меня. И я понял, что он знает о моем мучительстве. Однако он ничего не сказал. Наказывать меня ещё раз у него не хватило духу. Высказывать сочувствие не полагалось.
Пожалели меня старшие хлопцы с нашей улицы, которым Павук открыл всю правду. Они думали долго, как отомстить пузатому купцу. Предлагалось на тайных совещаниях влезть в сад ночью, просверлить каждое дерево буравчиком и впустить туда дёгтю. От этого эти деревья обязательно [бы] засохли. Однако, месть не была приведена в исполнение. Кончилось одними разговорами.
Ребята в поле, когда пасли телят, долго дразнили:
– Попробовал колючек?
– А еще не хочешь?
Летом наступала для нас, деревенских ребят, прекрасная жизнь. Жизнь проходила среди полей. На узких межах, поросших кашкой и одуванчиком, на широких зеленых дорогах мы пасли телят целыми днями, слушая не умолкавшие серебристые трели жаворонка, вдыхая аромат поспевающей ржи, медовый запах белой цветущей гречихи.
Над нами был голубой кумпол, по которому своим обычным путем каждый день гуляло жаркое солнце. Там впереди сходилось солнце с землею, и край света казался совсем близко. Однажды трое нас, ребят, поручили своих телят другим пастушкам, пообещав им яблок, а сами пошли искать конца света, который, по нашему основательному убеждению, был не так далеко. Долго ли коротко шли мы по широкой столбовой дороге, не помню, но только голод стал крепко донимать нас. Растут вербы по обеим сторонам дороги. На высоких столбах гудит проволока, гудит протяжно и таинственно. Дальше, дальше бежит прямая дороженька. Рассыпали свои серебряные трели жаворонки, каркали вороны, шел пахарь с сохой, как и в древние времена, когда по этой самой дороге вел свои полки на половцев Игорь Новгород-Северский. К полдню мы добрались до какого-то дальнего хутора и сели у колодца, ожидая, что кто-нибудь выйдет брать воду и даст нам напиться. Из маленькой хаты, окруженной цветущей мальвой, вышла молодая девушка с множеством намиста (бус) на шее. Она ласково спросила нас:
— Куда же вы идете, хлопчики?
Мы замялись. Один тихо признался:
— Куда очи глядят.
— А чьи же вы будете?
Мы сказали чьи и попросили хлеба. Параска вынесла нам по ломтю хлеба с солью и посоветовала «против ночи» вернуться домой. «А то придет темная ночь и вас съедят волки». Мы послушались совета доброй Параски и пошли обратно.
Осень. Рожь сжата. Стерня словно полированная блестит на солнце. Паутинка плывет по ветру. Мимо нас несется возок, в котором сидит мой товарищ Ленька, сын зажиточной вдовы. Он машет фуражкой и прощается с нами надолго – на всю зиму. Он поступает в Новгород-Северскую гимназию и его мать переезжает в город на жительство. Мне страстно хотелось ехать туда-же, в неведомый город. Я бродил по «глинкам», изрытому ямами полю (здесь был давно уже кирпичный завод, когда строили сельскую колокольню) и долго неутешно плакал
Дома было не мало споров, когда вести меня в школу: после пророка Наума (1 декабря) или раньше. «Пророк Наум, наведет на ум», – говорили сведущие люди. К счастью, не стали ждать Наума и терять время. Отец повел и записал меня в школу. Школа была одна единственная на все местечко. Ребят сажать было некуда. Девочек, однако, почти совсем не было. Девчат учить считали совершенно излишним:
– Все будут ученые, а работать кому?
Рядом с нами жил богатый казак, владелец большого поля, десятин в сто. Своих лошадей и коров он считал десятками. Однако он не послал учиться ни одну из своих 5-ти дочерей. Так и выросли все неграмотными. Между тем родная бабушка этих пяти неграмотных хлеборобок была из Кулешовского роду, тетка известного украинского писателя [1]. Кажется, ее тоже не считали нужным учить.
Учителем в нашей школе был некий Василь Филиппович. Сложения богатырского, с большой окладистой бородой, правильными чертами лица, большой любитель выпить.
— Ему бы медведей водить, — говаривали родители, — а не ребят учить.
Приходил он в класс недовольный и сумрачный после ночных кутежей. Сидел неподвижно часами за столом, опустив на руки свою могучую голову.
Проказников хватал за чуб или давал здоровенные затрещины. Помню, однажды у классной доски он так крепко хватил меня по уху, что я покачнулся и грохнулся головой о доску. За шалости строго взыскивал, например, ставил на колени на парту так, чтобы колени попадали на рубчик и при этом все время нужно было держать руки вверх. Линейка тоже часто прогуливалась по нашим маленьким ладоням. Василия Филипповича мы боялись. В его отсутствие сторож, стоя к нам лицом, многозначительно указывал оттопыренным большим пальцем назад, на учительскую. И мы затихали, как цыплята при виде ястреба. Сам наш наставник, очевидно, получил самое маленькое образование, даже в начальной арифметике разбирался слабо.
Книг для чтения в школе почти не было, немного брошюр «Чтения в соляном городке»[2], две-три популярные брошюры, дешевенькие «жития святых».
Порой заходили в село торговцы-ходебщики (известные под именем щетинников, т.к. они скупали щетину). Щетинники продавали иногда разные лубочные книжки, которые мы охотно разбирали и делились друг с другом.
Горячая любовь к книгам сблизила меня со старшим учеником Данилом Безверхим, который имел свою собственную крошечную библиотечку, приобретенную постепенно на сельских ярмарках, а также у щетинников.
У него было несколько песенников, «Кровавый дух или жертва злодеев» в яркой обложке, «Лесной бродяга», «Конек-горбунок» Ершова, разные повествования Миши Евстигнеева, переделки Тараса Бульбы и т. п.
Однажды Данило проведал, что у одного хуторянина есть книжка, написанная так, «як мы балакаем», т. е. по-украински. Мы пошли на хутор и получили небольшую книжку для «прочота», поклявшись, что вернем в целости в самом скором времени. Это был «Закоханный чорт» Олексея Стороженка. Эту книжку мы читали вслух дома, и все слушали с превеликим интересом и поражались, что она написана по «мужицькi», т. е. по-нашему.
В другой раз ходили мы с Данилом версты за три к одному хлопцу на хутор, у которого была такая книжка, в которой рассказывалось про все наше государство и перечислены и описаны все главные города. Это был самый обыкновенный старый учебник «Географии России». Мы шли смотреть его по снежным полянам, через пруд, окованный льдом. Резкий зимний ветер обжигал щеки. Сухие былинки жалобно качались и приникали к земле. Голодные и прозябшие до костей вернулись мы домой, все же довольные, что видели книжку «про все наше царство».
После веселых, радостных, шумных рождественских праздников, в т.н. «мясницы» появлялись в селе «щетинники». С перстнями, лентами, серьгами, лубочными картинками и книжками. Занесли один раз щетинники первую часть знаменитой книги «Необычайные приключения Робинзона и слуги его Пятницы на необитаемом острове». Такой интересной книги нам с Даниилом еще не приходилось никогда читать. Затаив дыхание, мы в десятый раз дочитывали эту прекрасную книгу в красивой яркой обложке. В конце книжки стояли интригующие слова: «Окончание смотри во второй части»... Но, где достать эту 2-ю часть?
Все лето и осень прошли в мечтах о продолжении Робинзоновых приключений. Посетит ли, наконец, какой-нибудь корабль его пустынный остров? Удастся ли, наконец, вернуться ему в свое далекое отечество? Какие еще опасности и приключения встретит Робинзон на своем продолжительном пути? И нет ответов на эти вопросы. Не расскажет полевой ветер, гуляющий над просторами бескрайних нив, не скажут полосатые версты и телеграфные столбы, вечно гудящие, вечно поющие непонятную нам таинственную песню. Оставалась одна надежда — придут зимой, после рождества щетинники, они же книгоноши-ходебщики, и принесут продолжение чудесной книги.
Они пришли, как всегда приходили, с подвернутой наружу полой, с длинными палками от злых крестьянских собак.
– Эй, щетины! У кого есть щетина? — раздался по улице зычный голос офеней.
С бьющимся сердцем бежал я им навстречу. Но, увы, они даже не понимали, о каком таком «Робинзоне» идет речь. Мало ли каких книжек, каких картинок они продали по деревням:
– Наше дело продать, ваше дело купить.
Так и не пришлось нам узнать о дальнейших приключениях Робинзона.
[1] Пантелеймон Кулиш (1819-1897 гг.), уроженец с.Воронеж Черниговской губ., украинский поэт, прозаик, фольклорист и этнограф, переводчик, критик, историк, издатель, редактор
[2] Соляной городок в СПб был приспособлен для проведения выставок; для противодействия революционной агитации под видом просветительства там с 1871 г. проводились чтения для простого народа с использованием проекционного фонаря; успех чтений привел к изданию на их основе многочисленных брошюр, предназначенных для простого народа